Часть 2

Пэнси Паркинсон всегда знала, как пройти по коридору, чтобы её заметили. В Хогвартсе она была королевой, не потому что обладала магической мощью, а потому что умела выделяться. Её волосы, одежда, улыбка — всё было продуманно и идеально. Она умела поставить любую «серую мышку» на место одной едкой фразой. Пэнси Паркинсон крутилась в лучах славы и ей казалось, что мир подстраивается под нее. Но на шестом курсе ее мир рухнул. На войне было не до моды и популярности. Война пришла в виде писем с плохими новостями, в виде ночных тревожных разговоров, в виде ужаса за собственных родителей. Родители Пэнси люди из старой школы чистокровных, люди с амбициями и страхами, начали требовать от неё лояльности не как от дочери, а как от фигуры на шахматной доске. «Дело семьи важнее», «ты же понимаешь, кому следует быть верной» — эти реплики звучали дома как приказы. Они подталкивали её к союзу, к публичной поддержке, к шагу, который мог поднять положение семьи в их кругах. Пэнси слушала, спорила, иногда уступала, не потому что верила, а потому что боялась потерять всё, что у неё было. Когда их сторона проиграла, наступило не мгновенное падение, это был длинный, холодный урон. Родителей Пэнси арестовали и отправили в Азкабан. Навсегда. Сначала она не могла понять, как можно одновременно любить людей, которые толкнули её в эту ловушку, и ненавидеть их за цену, которую пришлось заплатить. Любовь была смешана с предательством, благодарностью и яростью. Она боялась их. Она боялась за них. Она боялась за себя. Круг ее друзей раскололся: кто-то принял судимость и молчал, кто-то бежал, кто-то оказался навечно в Азкабане под тяжёлые обвинения. Многие погибли не в героических битвах, а в той жесткой реальности, где проигрыш означал вытеснение, месть и наказание. Пэнси видела, как семьи распадаются, как фамилии лишаются статуса, как исчезают привычные опоры. Часть денег ее семьи конфисковали в казну. Это было унизительно и страшно. Пэнси осталась без той жизни, к которой привыкла, но не совсем без средств: часть сбережений у неё всё же осталась, и её хватило, чтобы жить роскошно, не нищенствовать, а именно обеспечить себе комфорт и свободу на долгие годы. Но уже в маггловском мире. И вот тут началась её вторая жизнь, не как наказание, не как бегство, а как выбор в силу привычки выживать. Она оказалась в магловском мире, потому что там было меньше глаз, меньше знакомых лиц, которые могли шептать: «Помнишь её? Это же дочь пожирателей …» В магловском мире можно было быть видимой, но анонимной. Пэнси не оставалась надолго на одном месте, она предпочла путешествовать и каждый раз начинать сначала. К тому же, у ее семьи была недвижимость во многих странах, с этим проблем не было. Деньги дали ей вкус роскоши, к которому она привыкла, но не излечили пустоту. В новом мире она стала часто ходить по самым модным и дорогим клубам, покупать вещи, путешествовать. Она смеялась, флиртовала, делала вид, что всё в порядке и в какой-то мере, ей так стало легче. Её старые связи были порваны, но у неё остались деньги и умение быть заметной и этого оказалось достаточно, чтобы начать новую, роскошную и свободную жизнь. Она не оправдывает решения родителей. Часто ночью приходили мысли: «А могла ли я поступить по-другому?» Но ответ гас: и вина, и жалость, и какая-то гордость, всё смешалось в невнятную кашу. Пэнси любила их по-девичьи с бесконечной зависимостью эмоций от того, кто держал её судьбу в руках. А ещё она ненавидела их именно потому, что они сделали её уязвимой. И вот парадокс, который иногда поражал её саму: в одном из таких баров, в одном из таких вечеров два месяца назад, она увидела Гермиону Грейнджер. Сначала она подумала, что ей показалось. Но нет это была она, та самая занудная всезнайка, золотая девочка Хогвартса, вечная любимчица преподавателей. Только сейчас она выглядела совсем не так, как Пэнси помнила — потекшая тушь, глаза красные, пальцы сжимающие рюмку текилы, будто это было её последнее спасение. Пэнси замерла на секунду, недоумённо нахмурилась. Она бы никогда не поверила, что увидит заучку Грейнджер вот так. Та, кого она раньше презирала и высмеивала за её зубрёжки и правильность, сидела теперь такой же разбитой и потерянной, какой когда-то была сама Пэнси. В этот момент она словно увидела отражение её собственного вечера пару лет назад, когда она точно так же сидела одна в клубе и оплакивала свою жизнь. Если бы это случилось в школе, Пэнси прошла бы мимо, язвительно пошутив. Но сейчас внутри что-то щёлкнуло. Она поняла: вот оно. Они одинаковые. Две девчонки, которых раздавила война и собственные близкие. Пэнси поправила волосы, глубоко вдохнула и подошла к стойке с улыбкой. — Никогда бы не подумала, что встречу тебя здесь, Грейнджер. И знаешь что? — она подняла бровь. — Тебе это удивительно идёт. Гермиона медленно повернула голову, и в её красных от слёз глазах было больше злости, чем боли. — Никогда бы не подумала, что ты ко мне подойдёшь, Паркинсон, — хрипло ответила она. Так и началась их дружба. Пэнси никогда не думала, что сможет привязаться к той самой Гермионе Грейнджер, которую когда-то презирала. Но теперь старые ярлыки потеряли всякий смысл. Две женщины, каждая по-своему раздавленная войной и предательством, неожиданно нашли друг в друге не спасение, а партнёрство. Пэнси не пыталась вытащить Гермиону из её боли, и сама не искала плечо, на которое можно опереться. Им это было не нужно. Они просто стали соучастницами в саркастичных шутках, в ночных авантюрах, в дерзких нарядах и в рискованных решениях, которые другие сочли бы безумием. Это было началом новой главы для обеих. Громкой, дерзкой и полной искр, где больше не существовало места для жалости к себе. За год вместе они успели прожить столько, сколько многие не проживают за долгие годы. Гермиона и Пэнси жили на чемоданах, останавливались в люксовых отелях и завтраками на террасе с видом на новые города, иногда это были отели волшебного мира, иногда магловского, иногда поместья семьи Паркинсон. Париж, Милан, Барселона, Берлин — они перемещались так быстро, что порой просыпались и на секунду не понимали, где находятся. Днём музеи, выставки, дорогие рестораны и обязательный шопинг в бутиках. Ночью клубы, шампанское, дымные танцполы и бесконечные знакомства, имена которых растворялись на утро. Они не искали стабильности, они искали эмоции, и этим жили. Однажды Пэнси буквально затащила Гермиону в модельное агентство в Милане. — Посмотри на себя, — заявила она, оценивающе поводя рукой вдоль силуэта Гермионы. — С твоими данными ты могла бы сниматься для рекламных кампаний. Ну хотя бы духов или белья. Только подумай! Гермиона безразлично фыркнула, но агентство с ней охотно заключило контракт. Съёмки стали для неё новым видом игры: перевоплощения, внимание камер, свобода в образах. А ещё это приносило деньги, и теперь Гермиона больше не зависела от накоплений или чьей-то помощи. Свою работу в Министерстве она бросила без тени сожаления. Ей было противно каждый день встречать тех, кто называл её «подругой», а потом предал. Она решила, что больше не станет иметь с этим миром ничего общего. Вместо этого она занималась собой. Танцы, йога, бокс, серфинг, прыжки с парашютом — всё, что раньше казалось ей слишком безрассудным, теперь было вызовом. Она кайфовала от каждого нового опыта, от того, как её тело и разум становились свободнее. Единственным неизменным, что осталось в Гермионе Грейнджер, была любовь к книгам. В каждом новом городе у неё появлялась целая стопка покупок, и Пэнси вечно ворчала: — Грейнджер, мы возим за собой целую библиотеку. Ты понимаешь, что чемоданы уже весят тонну только из-за твоих чертовых романов? На что Гермиона только ухмылялась и добавляла в багаж ещё пару томов. Гермиона сменила свой облик. На рёбрах и руках появились тонкие татуировки, дерзкие линии и символы, которые подчеркивали её нынешнее состояние: свободу, силу и умение играть по своим правилам. Пэнси научила её укладывать волосы так, что Гермиона выглядела будто сошедшей с обложки глянца, и делать макияж, где каждая деталь была оружием. Гермиона Грейнджер стала другой. Более яркой, более дерзкой, но и более настоящей. Лучшей версией себя. В отношениях Гермиона держала границы жёстко: интрижки, секс, флирт — да. Но стоило мужчине намекнуть на что-то серьёзное, она либо стирала ему память, либо уезжала из страны, даже не попрощавшись. Никому не говорила своего настоящего имени, этот трюк она переняла у Пэнси. Для каждого нового знакомого она была кем угодно, только не Гермионой Грейнджер. Эта новая жизнь была безумной, насыщенной и полной риска, но именно в ней Гермиона почувствовала себя впервые по-настоящему свободной.