Глава 1

      Вечереет. Мы вшестером медленно выходим на пологий берег реки там, где камыши открывают широкий проход. Поодаль растет одинокая раскидистая ива, и я надеюсь, что вблизи своего любимого дерева может притаиться наш речной братец. Я уже давно его не видела.       С подола сарафана капает речная вода, как и с кончиков обеих кос, но я привычно не обращаю на это внимания.       — Какая тут трава мягкая, сестрицы, — кружится, разбрызгивая с одежды и волос воду вокруг себя, вечно юная рыжеволосая русалка, с лица которой нежизнь еще не до конца стерла веснушки. — А давайте танцевать!       — Тебе лишь бы всё плясать, — ворчит другая, статная, кареглазая, поправляя приставшую к телу мокрую рубаху и выжимая смоляные волосы. — Дай хоть себя в порядок привести.       — Ну, работать нам, по счастью, уже не надо, так почему бы и не потанцевать? — замечает третья, со светлыми кудрями и озорной улыбкой. — Берег здесь правда чудесный, можно и порезвиться. Да, сестрицы?       Две чуть отставшие речные сестры согласно отзываются, и я понимаю их желание повеселиться. У каждой из нас свои поводы для печалей, но радость мы можем разделить одну на всех.       Мы начинаем свой танец — поначалу неспешный, в ритме лениво покачивающих камыши волн. Одна из нас тихо затягивает песню, остальные подхватывают, и мы кружимся на берегу, приминая босыми ногами мягкую траву. Ночь неспешно вступает в свои права.       Ритм ускоряется. Мы движемся легко, словно скользим над травой, свежий ветер развевает волосы, а на коже играют отблески лунного света. Песни сменяют друг друга, и наши звонкие голоса, должно быть, слышны на другом берегу.       Вскоре я случайно замечаю, что рядом с ивой кружится рой ярких огоньков. Значит, наш речной братец и правда здесь. Больше двух веков назад я впервые познакомилась с ним, израненным миром живых, как были когда-то изранены все мы, добровольно отдавшие жизни Реке.       Вспоминаю, как рассказывала ему тогда про власть Хозяина Реки, которого он впервые увидел в тот день, про нежизнь нашу русалочью и про то, какими нас живые видят, как стращала его тем, что голод может разума лишить, как водила по округе, как учила рыбу приманивать, как поведала, что вскоре проявится дар его. Дар, полученный от Хозяина Реки в обмен на жизнь нашу, дар, связанный с тем, почему мы от жизни отреклись, дар у каждого свой, особенный.       Пока я предаюсь воспоминаниям, огоньки перемещаются вдоль берега ближе к нам — они сейчас гораздо ярче, чем мне помнится, да и число их велико. А среди них мягко ступает по траве наш речной братец. На голове его — венок: мне отсюда не разобрать, из каких цветов сплетенный, но к лицу ему этот венок дивно.       — Братец идет! Доброй ночи, речной братец! Скорее к нам! — разносится девичье разноголосье над берегом. Немудрено, что не только я братца углядела: свет стольких огней трудно не заметить. Ох и силён стал… Неужто встретил кого?       Танец не останавливается, напротив — убыстряется, и ближайшие к нам огоньки словно подхватывают ритм буйной пляски, кружатся вокруг нас, подсвечивая и разнотравье под нашими ногами, и нас самих. Братец подходит, но останавливается в паре шагов от нашего русалочьего круга, все его огоньки теперь близко-близко, и здесь на берегу становится светло и очень красиво, будто бы яркие звёзды спустились с ночных небес танцевать вместе с нами.       Из ладони выскальзывает прохладная рука рыжеволосой сестрицы — она протягивает её братцу, приглашая его в наш круг.       — Иди к нам, спляшем вместе! — остальные тоже зовут его к нам, а зов пятерых русалок — страшная сила, даже когда сам ты — нежить. Я молчу и ласково улыбаюсь ему. Я правда рада его видеть.       — У вас, сестрицы, без меня лучше сладится, — в ответ улыбается братец, отступая.       Сейчас я могу разглядеть, что венок его сплетен из пурпурного вереска, а сам он словно новую стать обрел. Не возмужал, нет: мы навеки в том возрасте, в котором жизнь свою отдали, но будто и правда неуловимо изменился.       — Но, если позволите, полюбуюсь вами, уж больно ваш танец красив.       — Ну пожалуйста… — начинает было одна из сестёр.       Но я строго на неё смотрю и пресекаю дальнейшие уговоры.       — Не невольте его! Его дар пляшет с нами, этого довольно, — ловлю благодарный взгляд не по-русалочьи теплых глаз цвета осенней травы.       Братец отходит в сторону, устраивается на большом, почти плоском каменном валуне и внимательно наблюдает за нашим танцем под полной луной. Мы с сестрами словно обретаем новые силы для веселья в окружении его колдовских огней: развеваются от нашего буйного пляса одежды и волосы, разносится над берегом звонкая русалочья песня, а когда кто-то забегает в реку, в пение вплетаются хохот и плеск воды. И легко-легко на душе становится, будто бы и не позабыли мы, что такое жизнь.       Немного погодя ритм подлунной пляски замедляется, песня затихает и мы замираем в кругу, улыбаясь друг другу. Руки размыкаются: танец в эту ночь закончен.       — А давайте теперь венки плести, как у братца, — предлагает кто-то из сестер, и это предложение остальные встречают с радостью.       — Вы же здесь всю траву вытоптали, — смеется тот и кивает на следы на берегу. — Давайте я вам чуть дальше подсвечу, чтобы видно лучше было.       Огоньки разлетаются шире вдоль реки, и речные сестры расходятся за ними, начинают выбирать цветы и хвалиться, у кого красивее венок получится. Я же остаюсь на месте и наблюдаю за братцем. Он сидит всё на том же скалистом валуне и, подперев голову рукой, задумчиво смотрит на разведенную суету, однако нет-нет да и поглядывает в сторону леса с исподволь прорывающейся тоской. Кончиками пальцев иногда касается нижних веточек венка, слегка улыбается и выглядит при этом почти как живой в неверном свете огней. Сам на себя и похожий, и непохожий.       Подхожу к нему ближе, указываю на место на камне рядом с ним:       — Позволишь посидеть здесь с тобой?       — Кто я такой, чтобы тебе запрещать? — вскидывает он брови в притворном недоумении. — Камень этот столь же мой, сколь и твой.       — Не в камне дело, в тебе, — качаю я головой и остаюсь стоять. — Но если к беседе сердце не лежит — неволить не буду.       — Сердце моё уж сотни лет не бьется, что ж его желаньям следовать?       Я слышу в этих словах затаенную горечь, но следом он отодвигается, освобождая больше места рядом с собой.       — Но не против я с тобой поговорить. И спасибо, что сама не стала меня в пляс увлекать, да и других отговорила.       — Толку всё равно бы не было с того, — замечаю я и сажусь рядом с ним. — Насильно веселиться не заставишь.       — Мудро говоришь, сестрица.       — Чтобы это понять, много ума не надо, — усмехаюсь я. Тоже мне, нашел мудрость.       А затем серьезнею: ведь не просто так я к нему подошла. И, осторожно подбирая слова, пытаюсь начать разговор о том, что меня действительно беспокоит.       — Долгие годы нежизни многое явным делают, если смотреть внимательно. Вот ты, например, сегодня совсем иначе держишься, чем в прошлую нашу встречу.       — Это как — иначе? — удивляется братец, и мне кажется, что удивляется вполне искренне.       — Словно сердце твоё еще не остудили навеки воды Реки. Живее. Да и дар в тебе разгорается.       Показываю на россыпь его огоньков, а затем перевожу взгляд на него и с затаенной надеждой спрашиваю:       — Случилось что-то хорошее? Он долго молчит, отведя взгляд от меня на темные воды реки, а потом тихо произносит:       — Случилось.       Явно ждет вопросов, но я не задаю ни одного, а просто приобнимаю его и кладу на его плечо голову. Мы почти одного роста, так что это оказывается неожиданно удобно. Если бы я могла поделиться с ним своим теплом — попыталась бы, но оба мы холодны, без толку это всё. Но я надеюсь, что он еще помнит со времен своей жизни, что означает это моё объятие.       — И даже не спросишь, что случилось? — звучит его голос удивленно.       — Ты хочешь, чтобы я спросила? — уточняю я.       — Не знаю… — тихо отзывается братец. — Я теперь будто совсем ничего не знаю…