Глава 2

      Я поднимаю голову с его плеча и смотрю прямо в глаза. Сейчас большая часть огней вдали от нас, там, где речные сестры, перешучиваясь, собирают для венков цветы, а здесь темно — и вертикальный зрачок его раскрывается широко, поэтому зеленые глаза кажутся почти черными. Но я вижу блеск далеких огоньков, отражающийся в них.       — Если захочешь — скажешь. Но ты не один здесь, помни об этом, — мягко напоминаю я.       — Мы все здесь оказались из-за того, что были одиноки. Каждый из тех, кто отдал себя Реке. Никто нас не удержал от этого. Никто даже не попытался. От хорошей жизни русалками не становятся, сестрица, — смотрит он почти что гневно, с вызовом.       Мне нечего на это сказать, и мы молчим. Потом я тихо спрашиваю:       — У тебя были настоящие сестры?       Не знаю, почему я спросила. Может, резануло слух это его “сестрица”.       — Только братья. Настоящие ли… Будь они настоящими, не осудили бы меня, как все остальные.       Он снова отводит взгляд и смотрит на реку. И я тоже смотрю. Река дивно красива в лунную ночь: за столетия не устанешь любоваться.       — Мы тебя не судим, — я не пытаюсь его убедить, просто озвучиваю непреложную истину. — У русалок нет грехов прошлой жизни — ни истинных, ни наветных. Только то, что мы в нежизни сотворить успели.       — Знаю. Прости, — накрывает он своей рукой мою, всё еще лежащую на его плече.       Замолкает. Рассматриваю в свете луны его бледный профиль, обрамленный черными с прозеленью волосами, на которых лежит высохший венок, надежно закрепленный сзади подаренным мной давно гребнем.       — Красивый венок.       — Да, — улыбается речной братец с таким внутренним светом, какой даже его огонькам не по силам. — Не думал, что он столько внимания привлечет. Вон все какую суету подняли, — переводит он взгляд на собирающих цветы сестриц.       — Жаль только, что вереск пурпурный — это про одиночество и разлуку. Ты знал?       — Нет. Теперь вот знать буду. Но мне подходит, — слышу я снова горечь в его словах и уточняю, не сумев сдержать лукавую улыбку:       — Ты уверен?       — О чем ты? — поворачивается он ко мне, хмуря в задумчивости смоляные брови.       — Не сам же ты себе этот венок сплел, — отвечаю я без обиняков. — Уверен, что одиночество тебе по душе?       — Почему думаешь, что не сам? — его взгляд становится цепким и почти холодным.       Не перегнула ли я? Пожимаю плечами. Что ж, если говорить, то сейчас.       — Твой огонь изменился. Ты изменился. Не что-то с тобой случилось, братец, а кто-то, — улыбаюсь, видя смущение на его лице. — И я рада этому, даже если это означает, что может нежизнь твоя теперь навсегда измениться.       — О чем ты? — в его взгляде искреннее непонимание.       — О даре твоём, о сердце твоём. Мы же, жизнь свою Хозяину Реки по своей воле отдав, стражами этих вод становимся, дерзкий люд, к берегам заповедным забредший, умерщвляем под действием колдовского голода, но за это получаем взамен дары от Хозяина Реки, каждый — свой: я гребни мастерю зачарованные, ты огоньки свои зажигаешь…       — Погоди, как это — зачарованные?       Он вынимает из волос подаренный мной костяной гребень и вертит в руке, внимательно рассматривая: пытается от темы разговора уйти, не иначе… Что ж, не всё сразу.       — А ты думал, что дар мой — просто гребни мастерить? — притворно возмущаюсь я. — Ты б попробовал обычным гребнем, проплыв полреки, волосы расчесать и к тому же не потерять его, эти самые полреки проплывая. Да и слушаются они не всякую руку.       — Так уж и не всякую? — в голосе его сомнение.       — Давай покажу. Так проще, чем объяснять.       Я отпускаю его плечо, протягиваю руку, и братец послушно вкладывает в неё гребень. Я на миг сжимаю его, вспоминая, как сплетала воедино водоросли и рыбьи кости, создавая подарок для самой необычной в нашей реке русалки — высокого черноволосого парня с бездонными печальными глазами.       Гребень ощущается в руке холодным и неудобным, а изящный узор, который я сама старательно выцарапывала на кости, кажется чуждым. Отогнав воспоминания, я расплетаю край своей правой косы и развязываю выцветшую ленту. Провожу гребнем по прядям — и он, вместо того, чтобы с легкостью прочесать светлые с прозеленью волосы, запутывает их, застревает, как в сухой соломе.       — Видишь? — поднимаю глаза на братца.       — Погоди, ты только что косу расплела, вот мокрые волосы и застряли, — отвечает он недоверчиво. — Да и у меня недавно тоже так запутались, самому не прочесать было.       — Дай угадаю: с тобой рядом кто-то был в этот момент.       — Был, — отвечает он с легким вызовом.       — То-то и оно… — медленно, со значением проговариваю я.       Затем прошу братца:       — Ты своей рукой прочеши до конца сейчас, не вынимая гребень.       — Так запутались же, больно будет, — спорит он, но гребень в руку берет.       — Не будет, уж поверь мне, — успокаиваю его я.       — Ну, коли так, сама напросилась…       И братец, всё еще явно сомневаясь, проводит гребнем: сначала несмело, а потом — со всё возрастающим удивлением — более уверенно до самых кончиков, — и спутанные пряди сами собой распутываются. Он отстраняется и непонимающе смотрит на меня. Я заплетаю снова конец косы и накрепко завязываю его лентой.       — Не могу я для себя гребня сделать, для других только. Потому и хожу с косами, а не как все остальные речные сестры, простоволосая. А гребни мои слушаются того, для кого они сделаны, или того, кому хозяин или хозяйка гребня судьбой предназначены.       — Что значит, — запинается он, — “судьбой предназначены”?       — То и значит, что судьба, однажды сведя, не даст никогда друг о друге забыть. И будет сводить снова и снова. Пока смерть не разлучит, — тут я задумываюсь: ведь, когда речь о нежити, у всех со смертью свои счеты. — Да и то не наверняка.       Глаза речного братца расширяются, он выглядит ошеломленным. Я, спустя несколько мгновений, осознаю причину этого и, оглянувшись на собирающих цветы сестёр, придвигаюсь еще ближе и почти шепотом спрашиваю:       — Это она, да? Та, кто сплела тебе венок! Она брала твой гребень и всё было хорошо? Я с надеждой всматриваюсь в бледное лицо, пока он с трудом подбирает слова.       — Это он, — тихий ответ едва слышен, и братец в смущении вновь отводит глаза в сторону, взгляд его теряется в лесу.       Я удивлённо восклицаю и несколько раз моргаю, осознавая его неожиданный ответ. А потом пожимаю плечами: все мы тут не без странностей, одной больше, одной меньше — не суть.