Глава 3

      Интересно, кто же всё-таки разжег ярче дар братца…       — А это кто-то из наших местных? — не удерживаюсь я от вопроса. Следующие катятся градом: — Речной, болотный али лесной? Или странник перехожий? А может вообще не нежить, а человек — колдун или ведун? Иные с чарами русалочьими не сладят…       А он смотрит на меня затравленным взглядом, и я замолкаю, вспомнив о том, что не хотела лезть в душу.       — Прости, братец, не удержала я любопытный свой язык. Не отвечай, если не хочешь. Но, знай, рада я, что ты судьбу свою встретил.       — А откуда ты знаешь про судьбу и про то, какие чары на твоих гребнях? — смотрит он с подозрением. — Я, к примеру, про свой дар не знал ничего, когда он проявился. Да и сейчас не то чтобы знаю.       — Я ж не одну сотню лет здесь провела уже, братец. Я русалочью нежизнь веду дольше, чем любая на этом берегу, — вздыхаю я. — Дерзнула про дары у Хозяина Реки спросить, когда он благостно настроен был, а он возьми да и ответь.       Дары наши связаны с тем, из-за чего мы жизнь добровольно отдали. Я уж не знаю, какой пожар в твоей жизни полыхал, что дар твой огненным оказался, но я на смерть из-за гребня пошла.       — Как это — из-за гребня? — непонимающе хмурится братец, и я решаюсь рассказать ему больше, чем планировала.       — А так это. С малых лет я любила мастерить украшения разные из того, что в округе находила. Благо терпения мне было не занимать, а лучше всего я гребни научилась делать: узорчатые, красивые, ни у кого удачнее не выходило. Но так случилось, что через наше селение торговец ехал со слугами своими, не к нам, понятно дело, а в город, у нас-то денег не хватило бы на его товары.       И остановился он на постой у зажиточных соседей, иначе ночь его в дороге застала бы, заплатил им щедро. А там девки любопытные как прознали, что он в город украшения везет, так взмолились хоть одним глазком посмотреть. А я в то время как раз зашла хозяйке дома гребень занести, который специально для неё сделала в подарок, но услышала про заморские украшения и попросилась тоже взглянуть на них, будь они неладны.       Открыл он сундучок попроще, показал, а там даже из того сундучка всё в такие цены, которые едва ли кто-то себе позволить может. Но красивое — до жути. А он увидел, что я в руках гребень свой держу, усмехнулся, сказал, что в городе на такое и смотреть бы не стали. Достал из другого ларца гребень золоченый, с каменьями — блестит, словно волшебный. Показал нам — все заохали, рассматривая, я тоже попросила дозволения ближе глянуть и долго любовалась тем, какая искусная то была работа. Да и обратно в ларец вернула.       И мне так горько стало: таким некрасивым и нелепым мне мой собственный труд показался, которым я раньше так гордилась, что ушла я оттуда, принесенный с собою гребень за околицу швырнув не глядя. Да смурная домой побрела.       А на следующий день за мной пришли. Оказалось, пропал у торговца гребень тот чудесный, а последней, в чьих руках его видели, я была. А хуже всего то было, что вор вместо гребня золоченого мой выброшенный гребень в ларец положил. И обвинили меня в краже перед всеми. Мама — в слезы, отец — в крик, сестры да подруги сразу отвернулись от меня и вспоминать стали, как я давеча в печали домой возвратилась.       Я пыталась оправдаться, да куда там… Никто мне не поверил, даже родные самые. Стали допытываться, куда я гребень золоченый дела. А мне-то откуда знать, где он? Поняла я, что с таким позором мне и жизнь не мила будет, и слукавить решила. Сказала, что спрятала гребень в ограде моста, и в момент, когда должна была указать, где его схоронила, через ограду в бурную реку и бросилась с криком, что невиновна. Но не взяла меня тогда смерть, зато Хозяин Реки жизнь мою взял.       А как он меня под руку свою принял, так и познакомил с одной из речных сестер. Та много старше меня была, хоть на лицо и юная девушка совсем. Вот она за мной и приглядывала поперву, почти так же, как я о тебе или о речных сестрицах заботилась после начала нежизни вашей. Помню, как смотрела я на волосы её красивые, но неизменно спутанные от воды, и однажды поняла, что хочу подарок ей сделать — да хоть тот же гребень смастерить, раз больше ни на что у меня умений нет. А пока мастерила, так светло на душе моей стало, как с момента утопления не было. Так нечаянно и узнала я дар свой. Тебе ведь, когда огоньки зажигаешь, тоже легче становится?       — Да, будто светлее на душе сразу. Хотя на то они и огни, чтобы светить, — усмехается братец, окидывает взглядом раскинувшиеся над брегом огоньки, а затем резко серьезнеет: — Но, погоди, как ты поняла, что гребни зачарованными выходят? И про судьбу? Уже когда спросила у Хозяина Реки? И как поняла, про что спрашивать? Мало ли, почему стало легче на душе, это ж и просто так бывает…       — И про это расскажу, нетерпеливый. Раз завела разговор, что уж теперь скрывать.       Я прикрываю глаза, вспоминая давние события.       — Подарила я той русалке гребень самодельный, а вскоре с другими речными сестрами познакомилась, и оказалось, что только руки хозяйки тот гребень слушается, а для них непригоден. Так я и для новообретенных речных сестер каждой по своему гребню сделала. Но не о том речь… — обрываю я себя, поняв, что отошла в сторону от сути. — Через пару десятков лет на старой мельнице у реки новый мельник работать начал. В порядок там всё привел, водяное колесо запустил. А мельники да кузнецы — они, как известно, ближе других к нечисти да нежити, а этот колдовством владел. Увидел он ту из речных сестер, которой я первый гребень отдала, но не взяли его чары русалочьи: заговорил он с ней, не убоялся. Так и полюбились со временем они друг другу.       И сказывала она мне, что, когда он рядом был, впервые мой гребень в её прядях запутался, а его руки послушался: распутались сразу её волосы. А дар её очень быстро сильнее становиться стал с тех пор: до встречи с мельником она умела легко находить на берегу ягоды, какие хотела, а после — могла заставить хоть на голых камнях вырасти то, чего желала. Однажды на моих глазах на песке прибрежном она вырастила рядком бруснику, чернику, землянику и малину и побаловала нас с речными сестрами ягодами спелыми. Мельник её тогда в отъезде был, и она с нами много времени проводила.       А потом сговорились они двое, да и поплыла она к Хозяину Реки милости его просить, чтобы отпустил он её из-под власти своей к колдуну-мельнику в жены. А тот богатые подарки Хозяину Реки еще с ней передал. Милостив был Хозяин Реки: подарки принял и взамен на дар её усилившийся обменял нежизнь на жизнь, добровольно когда-то отданную, имя ей вернул утерянное.       И после стала я старшей из речных сестёр. Той бывшей нашей сестрицы уж нет на свете — человеческий век недолог, — но видела я из вод речных, иногда к мельнице подплывая, что счастлива она была рядом с мужем своим, что не жалела о потерянной бесконечной нежизни.       Дерзнула я с Хозяином Реки поговорить после того, как она нас с речными сестрами покинула. Хотела понять, смогу ли сама вновь жизнь когда-нибудь обрести.       — И что он ответил? — жадно спрашивает речной братец.       Да, видно вовремя я этот разговор завела…       — Что, только когда дар мой усилится, сможет он нежизнь на жизнь обменять обратно. Лишь тогда смогу я выйти из-под его власти, когда верну ему и Реке больше силы волшебной, чем он в меня вложил. Да и то, если Хозяин Реки благосклонен ко мне будет и сам этого захочет. А до тех пор велел он мне присматривать за речными сестрами — тебя-то тогда еще не было с нами... И про дар мой тогда же рассказал.       — Про судьбу?       — Да, сказал, что дар мой поможет другим понять, где сама судьба две души любовью связала, а где лишь мимолетно страсть вспыхнула. И только когда дар мой усилится — смогу я и для себя гребень наконец сделать. Жаль, что условия для этого слишком трудные.       — И какие же для этого условия?       Братец снова смотрит на огоньки, а потом на гребень, всё еще зажатый в руке. У него дар уже усилился, теперь лишь для меня и остальных сестер условия трудные, не для него... Но я за него всё равно рада.       — Только когда полюбит меня кто-то, полюбит искренне, а не по воле чар русалочьих, тогда и дар мой усилится, — говорю я тихо и смотрю в глаза его, чтобы убедиться, что он всё понял и всё запомнил. — И будет дар сильным, пока чувства сильны. А если я полюблю в ответ и окажется, что это судьба моя меня нашла, тогда гребень мой это покажет — моим рукам воспротивится да чужих рук послушается. Теперь ты понимаешь, как важно, что и дар твой в силу полную вошел, и проверку гребнем твоя судьба прошла?       — Да, понимаю теперь, — отвечает он тихо, и мне кажется, что я вижу проблеск надежды в его взгляде. — Спасибо, сестрица.       Мы молчим. За спиной слышен шум реки и лесные шорохи. Смех и песни речных сестер затихли — увлеченно они плетут венки свои.       — А почему ты раньше не рассказывала? — разбивает молчание братец.       — А ты спрашивал? — отвечаю я вопросом на вопрос. — Я пыталась за тобой, как и за всеми остальными, приглядывать, но вижу же, что тяготит тебя наше девичье общество, когда мы долго рядом с тобою. Поэтому лишний раз и не тревожила болтовней своей. Да и не тот это разговор, чтобы без повода его вести.       — Ты права, — вздыхает он и задумчиво продолжает: — Я и не думал, что можно выйти из-под власти Хозяина Реки, вопросов не задавал. Думал, что только смерть от железа каленого или от лап нежити другой освободить могут от нежизни.       — Не только смерть, но и любовь, — поправляю я мягко.       — Да… И про дары я спрашивал поперву, в ту пору, когда огоньки мои только появились. Но всё не про то — лишь про источник силы, не про значение их, — вспоминает братец.       — Чтобы правильно задать вопрос, нужно быть готовым к ответу, — касаюсь рукой его плеча, утешая.       — Ты посчитала, что теперь я готов? — спрашивает он, и острый взгляд смотрит мне прямо в душу. Ну или в то, что от неё осталось после столетий нежизни.       — Я увидела твои огни.       Думаю остановиться на этом, но вижу, что он ждет продолжения и поясняю:       — Тот, кто усилил твой дар, любит тебя. Вряд ли есть лучшее время для этого разговора.       — Мы с ним не сможем быть вместе, — звучит горько и тихо, а в глазах его — тоска.       — У него кто-то есть? — спрашиваю я в тревоге.       — Не знаю… — задумывается он, а потом качает головой. — Наверное, нет.       — Он сбежал от тебя? — предполагаю несмело, учитывая нашу неживую суть.       — Нет, наоборот, это я прощался с ним навсегда, а он жаждал новой встречи, спрашивал, приму ли его, коли вернется.       — Тогда что же не так? — недоумеваю я, чем же он терзается, если судьба его к нему сама тянется.       — Я — нежить двухсотлетняя, к реке прикованная! — говорит он вроде и шепотом, но крик души его слышится в этой фразе, тоска его нескрываемая. — А он живой, вольный, юный еще совсем. Что ему со мной?       — Он смог полюбить нежить, полюбить тебя такого, каков ты сейчас. Значит, для него это не так важно, — возражаю я и вспоминаю первую свою речную сестру да её мельника, вспоминаю ту любовь, что вопреки всему их связала. Если такая любовь существует, почему бы и здесь ей не быть?       — Я опасен, — добавляет братец.       — Если он не попал под твои чары, то не так уж ты ему и опасен, — пожимаю я плечами.       — А Голод? — щерит он острые зубы, напоминая, кто мы есть. Не то чтобы мне нужны были напоминания.       — Это и правда проблема, — соглашаюсь я. А потом продолжаю: — Но, мне кажется, я уже рассказала, что решение у неё есть. Правда, за это нежизнь свою отдать придется и дар возросший. Ну и дары Хозяину Реки еще, может, достойные найти.       — Я ему не нужен на самом деле, — говорит он, и слышу я по тону, что он и сам не верит — скорее себя убедить хочет, а не меня. Но возражаю, чтобы он со стороны услышал:       — Судьба говорит другое. Да и это уже ему решать, не тебе.       Он замолкает надолго, а затем я слышу тихое, наполненное застарелой болью:       — Я боюсь, что снова обожгусь, но на сей раз сгорю дотла.       Вздыхаю тяжко, вновь приобнимаю его и кладу голову на плечо:       — А вот теперь ты и назвал истинную причину своих терзаний, братец. Но со своим страхом только ты сам сладить можешь. Если захочешь.       Он неловко приобнимает меня в ответ, кладет голову поверх моей, и его венок, сплетенный неизвестным, щекочет мне лоб. Мы сидим молча, наблюдая, как речные сестры плетут из собранных цветов венки и негромко поют, окутанные лунным светом и мерцанием зачарованных огоньков. Fin

4.01.26 - 4.02.26