3. Безупречный план

Огонь в камине слизеринской гостиной плясал отражениями в медном тазу, где булькала густая, серебристая жидкость. Пэнси Паркинсон смотрела на своё творение с холодным удовлетворением художника, завершающего шедевр. «Зелье ловкости» испускало лёгкий запах ментола и кремния. Оно должно было на двадцать минут обострить рефлексы, сделать движения бесшумными и точными, а память мышц — идеальной. Ровно столько, сколько требовалось для ювелирной работы. Чтобы без права на ошибку подменить конфеты. Рядом, в изящном флаконе из синего стекла, поблёскивало сердце её замысла — «Амортенция». Безупречная, бесцветная, с жемчужным сиянием. Она вдохнула его сладковатый, обманчиво-невинный аромат и улыбнулась. Её отражение в тёмном окне гостиной улыбнулось в ответ — красивое, уверенное, хищное. Завтра, после занятия по защите от тёмных искусств, Невилл, как обычно, пойдёт в оранжерею. Его мантия будет висеть в общем шкафу в раздевалке. А в её сумочке уже лежала точная копия его льняного мешочка, купленная у заезжего торговца в Хогсмиде и состаренная с помощью простого заклинания. Внутри — три леденца «Млечный путь профессора Синегораса». Один из них, самый верхний, был тщательно пропитан амортенцией. Остальные — чисты, лишь для правдоподобия. Ей не нужно было долгое рабство. Достаточно нескольких дней его унизительного обожания, чтобы всё встало на свои места, а её раздражение улеглось. Она осушила флакон с зельем ловкости. Мир на мгновение стал резче, чётче, а её тело — послушным и невесомым инструментом. Операция заняла ровно сорок семь секунд на следующее утро, в суматохе после урока, когда коридоры гудели от голосов. Никто не заметил, как её рука на миг скользнула в нужный карман и вышла оттуда с лёгким, почти неосязаемым грузом. Старый мешочек теперь лежал у неё. Новый — у него. Осталось только ждать. И наслаждаться триумфом. Вечером она наслаждалась этим предвкушением в самой роскошной из ванн для старост — глубоком мраморном бассейне с пеной из французских духов, с видом на тёмное озеро через зачарованное стекло. Рядом курила тонкую сигарету её однокурсница и союзница по многим интригам, Далия Розье. — И он ничего не почувствовал? — лениво спросила Далия, пуская кольца дыма, которые превращались в миниатюрных серебряных змеек. — Ни единой искры подозрения, — отозвалась Пэнси, запрокидывая голову на мраморный край. Тёплая вода обволакивала её, как должно обволакивать восхищение. — Он сейчас, наверное, уже съел свою драгоценную полынную конфетку. Или только собирается. Неважно. Завтра утром мир снова обретёт правильные очертания. Далия фыркнула: — Долгопупс. До сих пор не понимаю, что в этом неуклюжем гербарии такого, что тебя так задело. Он воняет землёй и добродетелью. — В том-то и дело, что перестал вонять забитостью, — отрезала Пэнси, и в её голосе прозвучала та самая заноза, которую она так хотела вырвать. — Он посмотрел на меня, Дал, как на… на пустую парту. Нейтрально. Без всего. Без злобы, без страха, без желания. Как будто я — воздух. — Ужасно, — с фальшивым содроганием согласилась Далия. — Немедленно уничтожить. Но амортенция? Это же так… банально. И очевидно. — Очевидно для тех, кто ожидает подвоха от таких, как я, — парировала Пэнси. Её глаза сузились. — От Долгопупса никто не ждёт зелья любви. Все подумают, что бедняга просто не выдержал напряжения, сорвался, влюбился по уши в недоступную слизеринку, как последний романтичный дурак. А я… я буду снисходительна. Несколько дней. Пока он не начнёт бледнеть, дрожать и умолять о взгляде. Пока эта его новая, тихая уверенность не растает, как сахар в воде. И когда я пресыщусь этим зрелищем, я отвернусь. Всё вернется на круги своя. Он поймёт своё место. — Жестоко, — констатировала Далия без тени осуждения. — Но изящно. Особенно эта деталь с конфетами. По-своему поэтично — превратить его утешение в орудие. А что потом? С этим мешочком? Пэнси провела рукой по пене, играя с пузырьками длинными пальцами, с наслаждением наблюдая, как она расступается. — Сожгу. Или выброшу в озеро. Пусть маглоры играются с его детскими реликвиями. Главное — контроль, Дал. Всё в жизни сводится к контролю. Без него ты просто… мячик в чужой игре. Она говорила убеждённо, почти фанатично, не замечая, как из ближайшей бронзовой трубы для перелива воды медленно просочилось полупрозрачное, плачущее сияние. Призрак в очках завис над водой у дальнего края бассейна, скрестив ноги в позе полного, жадного внимания. Далия, увлечённая беседой и дымом, не видела его. Пэнси смотрела на потолок, представляя завтрашний день. — У-у-у! — вдруг раздался тонкий, слезливый и невероятно довольный голос. — Так вот как вы, большие модницы, развлекаетесь! Зелья! Подмены! Мужские сердца на завтрак! Какая гадость! Пэнси вздрогнула так резко, что вода хлынула через край. Далия выронила сигарету в воду с шипением. Перед ними, раскачиваясь в воздухе, была Плакса Миртл. Её глаза за стёклами очков сияли злорадным любопытством. — Миртл! — прошипела Пэнси, мгновенно натянув на лицо маску презрения. — Убирайся! Ванны для живых! — Но слушать так интересно! — захныкала Миртл, делая сальто назад. — «Умолять о взгляде»… «Контроль»… «Сожгу»! Ой-ой-ой! А если этот долговязый травник не захочет пить твоё зельице? Если он всё ещё тот самый мальчик, который зарубил змеюку? Хи-хи-хи! Ледяная рука схватила Пэнси за сердце. Но не страх разоблачения — с призраком, даже болтливым, можно было что-то сделать. А вот эта последняя, язвительная фраза. «Если он всё ещё тот самый мальчик…» — Убирайся, — холодно сказала Пэнси, вставая и заворачиваясь в пушистый халат. — И если ты хоть словом кому-то проболтаешься… Я найду способ выкурить тебя даже из твоего сортира. Понимаешь? Миртл надула щёки, сделала обиженное лицо и, фыркнув, нырнула обратно в трубу, оставив после себя лишь эхо своего хихиканья и запах затхлой воды. В раздевалке, одеваясь, Пэнси поймала взгляд Далии. В нём читалась лёгкая тревога. — Ничего, — сказала Пэнси, поправляя идеальный маникюр. Её голос снова был твёрд, как сталь. — Она призрак. Кто станет слушать плаксу Миртл? Всё идёт по плану. Завтра начинается шоу. Но когда она вернулась в свою спальню и лёгла в кровать, образ долговязого травника с глазами, полными тихой стальной уверенности, не желал уходить. И слова Миртл, как назойливые мухи, жужжали в ушах: «А если он не захочет? Если он всё ещё тот самый мальчик?» Она натянула одеяло до подбородка, стиснув зубы. Нет. Зелье было безупречным. План — безупречным. Завтра Невилл Долгопупс станет её тенью. И это вернёт ей покой. Во что бы то ни стало.