2. Избранные сладости

Библиотека не принесла успокоения. Слова в древних фолиантах плясали перед глазами Пэнси, не складываясь в смысл. В ушах, назойливее жужжания шмеля, звучал его голос. Низкий, спокойный, нормальный. И этот взгляд… Будто он смотрел сквозь неё, на что-то более интересное, что росло позади. На какую-то мандрагору. Она закрыла книгу с тихим, но выразительным стуком. Хаос, пусть даже микроскопический, должен быть приведён в порядок. Её вселенная функционировала по четким законам: красота, статус, контроль. Невилл Долгопупс выпал из этой системы. Он стал аномалией. И аномалии либо уничтожались, либо… приводились к общему знаменателю. Идея родилась быстро, почти сама собой. Амортенция. Элегантно, безотказно, классически. Он будет смотреть на неё тем же преданным, тупым взглядом, каким её собака-пудель смотрел на печенье. Он будет умолять о взгляде, о слове, будет ходить за ней по пятам, и эта новая, неуместная уверенность растворится в сладком тумане наваждения. А потом, когда она пресытится этим зрелищем, она «разочаруется» в его навязчивости и бросит его. Всё вернется на круги своя. Но для этого нужна была возможность. И ключ к ней. Невилл не был ни пьяницей, как некоторые слизеринцы, ни сладкоежкой, поглощавшей всё подряд, как тот вельвин Уизли. Нужно было найти его слабость, его привычку. Так началась операция «Наблюдение». Пэнси, с её безупречной способностью становиться частью интерьера, когда это было нужно, применила свои навыки. Она «случайно» оказывалась в одном коридоре, когда он шёл с практического занятия по травологии, весь в земле, но с довольным лицом. Она занимала столик напротив в «Трёх мётлах», когда он заходил туда с группой однокурсников из разных факультетов (это тоже было ново — он не держался исключительно за гриффендорцев). Именно там, в «Трёх мётлах», она и увидела это. Невилл сидел, отхлебывая сливочное пиво, слушая, как обсуждали последний матч по квиддичу. Разговор его, казалось, интересовал мало. Рука его время от времени опускалась в карман мантии, и он будто что-то там перебирал пальцами, как чётки. Потом, когда Захария Смит начал слишком громко хвастаться, Невилл тихо вынул из кармана маленький, странного вида леденец на палочке — тёмный, почти чёрный, с вкраплениями, напоминавшими не то звёзды, не то блёстки. Он положил его в рот, и на его лице появилось выражение такого чистого, тихого блаженства, что Пэнси на мгновение забыла, зачем она здесь. Это был не жадный сахарный кайф. Это было… наслаждение ценителя. Минуту спустя он вынул палочку, теперь чистую, и аккуратно завернул её в салфетку. — Что это за гадость, Долгопупс? — фыркнул Смит. — На похоронах что ли стащил? Невилл лишь улыбнулся в сторону, взгляд его стал немного отстранённым. — «Млечный путь профессора Синегораса». Только в «Сладком королевстве» продают. Со вкусом полыни, тмина и тёмного шоколада. Бабушка присылала их мне в посылках… в плохие времена. Привычка. Он произнёс это без тени стеснения. Как простой факт. Его слабость была не в сладости, а в ностальгии, в якоре. И это делало её идеальной. План созрел моментально. Подменить одну из этих специфичных конфет в его запасе. Но для этого нужно было знать, где он их хранит. И тут слежка стала… сложнее. Потому что Пэнси начала видеть. Она видела, как он одним точным движением махом отсекал ядовитые щупальца бородавчатого бхутти в оранжерее, а через пять минут так же терпеливо и мягко объяснял первокурснице-пуффендуйке, как не задушить несъёмную прыгуную луковицу. Видела длинные, упругие мышцы на его предплечьях, напрягавшиеся, когда он нёс тяжёлый ящик с компостом, и те же руки, нежно поправлявшие ветку капризного плакучего инжира. Она заметила, как другие девушки, не только из Гриффендора или Пуффендуя, смотрели на него. Не с насмешкой, а с интересом. С теплотой. И он отвечал им той же спокойной, дружеской улыбкой, что и Ханне Эббот. Он был в своей тарелке. В своём мире земли, роста и тихой силы. Этот мир был прочным, как скала, и чуждым всему, что олицетворяла Пэнси — блеску, лоску, искусственности. И однажды, проходя мимо открытой двери в класс зелий (она искала Тео), она заглянула внутрь. Невилл, уже без мантии, в простой рубашке, вешал её в шкаф. И из внутреннего кармана мантии выпал маленький льняной мешочек, затянутый на шнурок. Он поднял его, на секунду прижал к ладони, и положил обратно. Его крепость. Его уязвимость. Сердце Пэнси ёкнуло не от триумфа сыщика, нашедшего улику, а от чего-то другого. От осознания, насколько это… личное. Насколько он, с его новой стальной уверенностью, всё ещё носил с собой кусочек детского утешения. Но отступить сейчас — означало признать поражение. Признать, что эта аномалия, этот Долгопупс, выросший в тихое, но несгибаемое дерево, имеет над ней какую-то власть. Этого допустить было нельзя. «Хорошо, — подумала она, выправляя складки на своём платье, когда он вышел из класса и прошёл мимо, снова не заметив её. — Носи свои полынные конфетки, герой. Скоро ты будешь носить в кармане свои мечты обо мне. И это будет намного слаще». Она уже знала, где купить «Млечный путь профессора Синегораса». И она точно знала, как незаметно подменить один леденец в том льняном мешочке. Оставалось только дождаться момента. И пока она строила эти планы, её взгляд, сам того не желая, продолжал выхватывать его в толпе: гибкую, подтянутую спину, спокойное лицо, уверенные движения. Она изучала его, как изучала бы редкое, потенциально опасное растение. И это изучение приносило странное, непрошеное волнение.