12. Уроки от нейтрального наблюдателя

Последующие дни стали для Пэнси странным, размытым испытанием. Практические занятия в оранжерее продолжались. Невилл был безупречно корректен, сосредоточен на ботанике, как и обещал. Ни одного намёка на прошлое, ни одного лишнего прикосновения. Он был терпеливым, даже добрым учителем, но эта доброта была общей, безличной — такой же, какую он, вероятно, проявлял к любому трудному саженцу. И это сводило её с ума. Её тело, предательское и неумное, помнило каждое прикосновение его рук — и властных в тот вечер, и бережных, когда он помогал ей с сапогами. Её губы, казалось, всё ещё хранили отпечаток его поцелуя, жгли в тишине ночи. Она ловила себя на том, что во время его объяснений смотрит не на растение, а на его руки: на игру мускулов на предплечьях, на шрамы, на уверенные, точные движения. Она скучала по тому, как он смотрел на неё тогда — с той всепоглощающей, опасной интенсивностью. Теперь его взгляд был ясен и спокоен, как вода в озере. Она проваливалась в эти мысли всё чаще, отключаясь от происходящего вокруг. И это не осталось незамеченным. Блейз Забини был тихим, наблюдательным островком в бурном море слизеринского общества. Он редко участвовал в склоках, предпочитая изучать людей с прохладным, почти научным интересом. Он заметил перемену в Пэнси — её рассеянность, нехарактерную задумчивость, а главное — её реакцию в столовой. Он увидел это вчера, когда Ханна Эббот, смеясь, что-то говорила Невиллу, слегка касаясь его руки. Невилл улыбнулся в ответ — той самой тёплой, открытой улыбкой, которой он никогда не удостаивал Пэнси. И на лице Паркинсон, обычно такого холодного и надменного, мелькнуло нечто столь быстрое и яркое, что Блейз едва не поперхнулся соком. Это была не просто досада. Это была чистейшая, неосознанная ревность. А следом, в её глазах, когда она отвернулась, — полная, детская растерянность. Что мне делать? Пэнси встала из-за стола раньше всех, оставив почти нетронутый завтрак. Блейз, движимый внезапным приступом того самого научного интереса, после небольшой паузы последовал за ней. Он нашёл её в одной из ниш у высокого витражного окна, выходящего на озеро. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела не на воду, а в пустоту. — Дефект в парче? — произнёс он тихо, подходя. Она вздрогнула, но, увидев его, не нахмурилась. В её взгляде не было обычной высокомерной маски, только усталое недоумение. — Забини. Иди к чёрту. — С удовольствием, но потом, — он прислонился к стене рядом, принимая такую же созерцательную позу. — Ты пялишься на Долгопупса так, будто он неожиданно обзавелся второй головой. Или, что более интригующе, будто первая наконец тебя заинтересовала. Она хотела огрызнуться, но слова застряли в горле. В нём не было злорадства Далии или издёвки Малфоя. Блейз всегда был… нейтральной территорией. — Это не твоё дело, — всё же выдавила она, но без сил. — О, всё, что отклоняется от нормы в социальных взаимодействиях, — моё дело, — парировал он. — Особенно когда это касается нашей ледяной королевы и… героя-ботаника. Драма достойна пера Шекспира. «Сон в летнюю ночь», только с мандрагорами. Она молчала. Слишком долго. Потом, глядя в окно, прошептала так тихо, что он едва расслышал: — Я воспитана презирать всё, что он олицетворяет. Доброту, простоту, эту… плебейскую искренность. Грязь под ногтями как достоинство. Я должна находить это смешным. Жалким. — Но? — мягко вставил Блейз. — Но я этого не нахожу, — её голос дрогнул от ярости, направленной на саму себя. — Я вижу силу. Не ту, что куплена за галлеоны или получена по праву крови. А ту, что… выкована. Внутри. И она настоящая. От неё исходит тепло. И меня к этому тянет. Как мотылька на огонь. И я понятия не имею, что с этим делать. Я не умею этого. Не умею быть… искренней. Не умею делать первые шаги, когда меня не жаждут. Я знаю только, как отталкивать или владеть. А он… он вне этих категорий. Она выдохнула, словно сбросив тяжёлый груз, и впервые за долгое время посмотрела на Блейза прямо. В её глазах была невыносимая уязвимость. Блейз Забини несколько минут молча пережёвывал её признание, разглядывая отражение озера в стекле. — Любопытно, — наконец произнёс он. — Ты подошла к ситуации с позиции силы, сработала привычными методами, подло, замечу, но эффективно в твоей вселенной, и потерпела фиаско. Потому что твои методы были для него оскорбительны и примитивны. Он ответил тебе на том же языке силы, но продемонстрировав её иного качества. И теперь ты в тупике. — Спасибо, гений, я сама это поняла, — язвительно бросила она. — Терпение, — он поднял руку. — Ты ждёшь, что он вернётся к роли обожателя или агрессора. Но он этого не сделает. Он перевёл игру в другую плоскость. В плоскость… жизни. Роста, если угодно. Он не будет преследовать тебя. Не будет умолять. Он просто… есть. Такой, какой есть. Со своей силой, своей теплотой, своей оранжереей. И он пригласил тебя в этот свой мир. На своих условиях. Вопрос не в том, как его завоевать или сломить. Вопрос в том, готова ли ты в этот мир войти. На равных. Без зелий, манипуляций и каблуков. Пэнси смотрела на него, будто он говорил на древнем руническом. — Как? — спросила она просто, и в этом слове была вся её потерянность. Блейз усмехнулся, но без злобы. — Начни с малого. Перестань играть роль Пэнси Паркинсон, холодной принцессы, когда ты рядом с ним. Хотя бы на пять минут. Спроси его о чём-нибудь, что интересно ему, а не тебе. Не для оценки, а чтобы понять. Покажи, что ты видишь в нём не объект для покорения, а человека. Это риск. Он может отвергнуть. Но, судя по всему, продолжать делать вид, что тебе нужны только его знания о болотных лютиках, — уже бесполезно. Ты себя выдаёшь каждым взглядом. Он оттолкнулся от стены. — И, Пэнси… перестань смотреть на Ханну Эббот как на соперницу. Она из его прошлого. Она часть того мира, который он давно перерос. Ты же… ты из другого измерения. И это, как ни странно, может быть твоим козырем. Если перестанешь изображать из себя злую фею из сказки. Он ушёл, оставив её одну с витражами, озером и хаосом мыслей. «Войти в его мир. На равных». Звучало как безумие. Как капитуляция. Но что-то в словах Забини, в его холодном, точном анализе, отозвалось в ней глухим, тревожным звоном правды. Она по-прежнему не знала, что делать. Но теперь у неё была… гипотеза. И это было уже больше, чем слепая паника. Это был первый, неуверенный шаг в неизвестность. Не для завоевания. Для понимания. Пэнси так и стояла какое-то время у окна одна. Слова Забини висели в воздухе, как четкий, беспощадный диагноз. «Злая фея из сказки». Именно так она и действовала. И проиграла, потому что её сказка столкнулась с суровой, взрослой реальностью, которую олицетворял Невилл. Мысль о том, чтобы «войти в его мир», вызывала у неё почти физический протест. Это означало добровольно снять доспехи, выйти с белым флагом на нейтральную — нет, на его — территорию. Это была капитуляция. Но… а что, если это не капитуляция, а тактика нового уровня? Что, если она попробует играть не против него, а… рядом? Не для того, чтобы победить, а чтобы наконец-то увидеть того, кто смог её победить.