13. Фестрал

В этот раз она пришла в оранжерею, чувствуя себя идиоткой. Узкие черные штаны, простая серая футболка — наряд служанки или особенно унылого маггла. Ни бархата, ни шелка, ни единого намёка на каблук. Только хлопок и практичность. Это был её белый флаг. Её первый, дурацкий и совершенно необходимый шаг из брони, которую она носила с одиннадцати лет. Невилл, был у дальней грядки, поливал что-то сокровенно-зелёное и разговаривал с этим чем-то. Он оборвался на полуслове, повернувшись на скрип двери. Его взгляд — быстрый, сканирующий — скользнул по ее лицу, вниз по футболке, к плоским кедам. В его глазах не вспыхнуло ни насмешки, ни одобрения. Просто констатация: «Наконец-то». И что-то ещё, едва уловимое — лёгкое напряжение в уголке рта, будто он готовился к чему-то. Она уже тянулась к грубым холщовым перчаткам, готовая выслушать сегодняшнюю лекцию о свойствах лунной росы, как в стекло с глухим шлёпком врезалась та самая взлохмаченная сова Хагрида. Птица тяжело дышала, её перья торчали клочьями. К лапке была привязана записка в тёмных, влажных пятнах. Невилл сорвал её, развернул. Она увидела, как тень легла на его лицо, сгладив все мягкие линии, оставив только стальной каркас. Это было то самое лицо, которое, вероятно, видели Пожиратели перед тем, как он поднимал меч. — Ранен фестрал. Глубокие рваные раны, возможно, яд. Хагриду нужны «Слёзы единорога» и корень мандрагоры для усиленного болеутоляющего. — Он уже двигался к запасникам, его движения стали быстрыми и точными. — Мне нужно к нему. Сейчас. Адреналин, острый и металлический, впервые за долгие дни впрыснулся в её кровь не от его близости, а от этой грязной записки, от резкой перемены в его лице. Он не бегал, не суетился. Он двигался с тихой, смертельной скоростью, выхватывая с полок склянки и пакеты с сушёными корешками. Накинул поношенное пальто на простую рубашку и был уже в дверях оранжереи. Она наблюдала, как всё это время ее пальцы сжимали край рабочего стола. Лес. Яд. Раненое магическое существо. Всё, чего она боялась больше всего — грязь, реальная опасность, бесполезная сентиментальность. И всё же, слова вырвались сами, прежде чем ум успел их отфильтровать. — Я… я пойду с тобой. Это было жгучее, неотменимое «хочу». Она хотела видеть, как он действует в своей стихии не с растениями, а с настоящей болью. Хотела быть полезной не как украшение, а как мозг и руки. Хотела доказать… нет, не ему. Себе. Он обернулся, удивлённый. Серые-голубые глаза, обычно такие спокойные, сверкнули. — Паркинсон, это Запретный лес, а не экскурсия в Хогсмид. — Я знаю, — она стояла прямо, подняв подбородок, но в её глазах не было вызова, только решимость. — И я знаю теорию. Ядов, их воздействия, противоядий. На отлично. Я могу пригодиться. Я не буду обузой. Он смерил её взглядом, оценивая. Но времени на споры не было. — Пошли, — коротко бросил он и выбежал из оранжереи. Когда они дошли до хижины, Хагрид встретил их широко раскрыл глаза, увидев Пэнси. — Невилл, я… мисс Паркинсон? Не ожидал… ⠀ — Она может помочь, — отрезал Невилл. — Где он? Лес встретил их влажным, гнилостным дыханием. Пэнси шла за Невиллом и Хагридом, цепляясь взглядом за его широкую спину, и странным образом это не было унизительно. Это было… правильно. Как следовать за капитаном в бурю. А потом она увидела фестрала. Существо из кошмаров и легенд. Его могут видеть только те, кто видел смерть… Хрупкое, дрожащее, истекающее чёрным ядом существо. Увиденное откатило ее сознание, ее память в казалось забытые события прошлого… Это случилось не на войне. Война была где-то там, за стенами особняка Паркинсонов, — страшная, но, казалось, отстранённая. Её личная война началась в родовом поместье, в день, когда Министерство Магии пришло с обыском. ⠀ Она стояла на мраморной лестнице, зажатая между двумя мракоборцами, наблюдая, как её отец, холодный и надменный Сириус Паркинсон II, вёл словесную дуэль с чиновником. В воздухе висело напряжение, звенели заклинания-детекторы. Мать, бледная как полотно, сжимала в руках жемчужное ожерелье — фамильную реликвию. ⠀ Именно мать всё и испортила. В приступе паники, желая спрятать не просто трофей, а доказательство связи с Пожирателями — проклятый дневник Роквуда, — она попыталась незаметно применить заклинание уничтожения. Но её рука дрогнула. Или чары на шкатулке, где лежал дневник, оказались сильнее. ⠀ Вместо тихого исчезновения бумаги раздался резкий, костлявый хлопок, и ярко-зелёная вспышка «Авады Кедавра», намертво вмурованная в защиту шкатулки как ловушка для вора, вырвалась наружу. Она не была направлена ни в кого конкретно. Это был слепой, дикий выстрел. ⠀ Зелёный свет осветил высокий потолок с фресками, отразился в хрустальной люстре и встретился с грудью домового эльфа по имени Фигги. ⠀ Пэнси увидела всё. Медленное, будто в тягучей смоле, падение маленького сморщенного тела в чистой наволочке. Глухой стук о паркет. Застывшее, удивлённое выражение на огромных глазах. И полную, оглушительную тишину, наступившую после. Не крика. Не предсмертного хрипа. Просто… прекращение. Искра жизни, бесследно угасшая по мановению чужой, давно забытой палочки. ⠀ Её мать вскрикнула, отец онемел. Мракоборцы засуетились. А Пэнси не могла оторвать взгляда от Фигги, которая всего час назад робко спрашивала, не принести ли ей ещё какао. Эльф лежал неподвижно, и её огромные глаза, всегда полные преданностью, теперь смотрели в никуда, отражая блеск той самой люстры. ⠀ Она не плакала. Она не кричала. Она просто наблюдала, как мракоборцы констатируют смерть, как отец пытается вывернуть ситуацию, как мать рыдает — не об эльфе, а о возможных последствиях. В тот момент внутри Пэнси Паркинсон что-то сломалось и перезаморозилось иначе. Она увидела, что смерть — не героический акт на поле боя, о котором трубит «Придира». Она — быстрая, нелепая, грязная и совершенно обыденная. И она приходит в самый неподходящий момент, унося самых беззащитных. ⠀ Именно поэтому в Запретном лесу, когда её глаза встретились с глубокими, мудрыми впадинами глазниц раненого фестрала, в её душе не было страха. Было холодное, почти клиническое узнавание. Она видела Ту, что ездит верхом на этих скелетообразных созданиях. Они были старыми знакомыми. И теперь, глядя на дрожащее крыло и чёрную кровь, она думала не «какой ужас», а «ещё нет». Ещё нет. Не сейчас… И её руки, привыкшие к зельям и расчетам, потянулись не отшатнуться, а — помочь. Сдержать того гостя, чей визит она уже однажды наблюдала в роскошной гостиной своего детства. И что-то в ней замерло, стало холодным и острым, как скальпель. Весь её мир сузился до ран, до дрожи в тощих конечностях его скелетообразного тела, до обломков ядовитой лозы. Она двинулась вперёд раньше, чем успел остановить её Невилл. Присела на корточки. Запах крови, тления и магии ударил в ноздри. И её разум, натренированный годами на лучших зельеварах Слизерина, выдал диагноз чётко и безошибочно. — Раны рваные, края почернели и припухли, — говорила она тихо, быстро, как на экзамене. — Яд. Нейротоксический, судя по дрожи. Смотри — растение, которым он поранился. «Дьявольская удавка». Её шипы выделяют алкалоид, парализующий нервную систему крупных существ. Противоядие — настойка на корне той же лозы, но нужна правильная концентрация, иначе усилит эффект. Невилл смотрел на неё, забыв на секунду о Хагриде. Он кивнул. — У меня есть основа. Но нужен точный расчёт. ⠀ — Дай мне, — сказала Пэнси, и её голос не дрогнул. Работа поглотила её целиком. Не было Пэнси Паркинсон, слизеринской принцессы. Были только дрожащие ноги фестрала, точность измерений, тихое шипение котла над миниатюрным пламенем её заклинания. Они работали вместе, быстро и молчаливо, как отлаженный механизм. Невилл обрабатывал раны «Слезами единорога». Пэнси, сжав губы, аккуратно собрала образцы с шипов лозы и, используя свои чары и небольшой дорожный котёл Невилла, приготовила точную, выверенную добавку-антидот. Её пальцы, обычно занятые только собственной внешностью, были тверды. Она не моргнула, когда брызги тёмной крови фестрала попали ей на руку. Она просто стерла их о штаны и продолжила. Это была просто ещё одна задача. Самая важная в её жизни. Хагрид, потрясённый, лишь подавал то, что они просили. И это сработало. Дрожь утихла. Существо задышало ровнее. В глазах Хагрида стояли слёзы благодарности, он вытер их бородой. — Спасён, бедняга. Вы… вы молодцы. Оба. Впервые в жизни Пэнси почувствовала не раздражение от подобной сентиментальности, а прилив чего-то тёплого и тяжёлого в груди. Она это сделала. Не манипуляцией, не красотой, не деньгами. Знанием. Умом. Руками. Невилл выпрямился, устало вытирая лоб. Он смотрел на Пэнси. Она стояла, вся перепачканная землёй и кровью, волосы выбились из гладкой причёски, но глаза горели ярким, чистым огнём — не триумфом, а глубоким удовлетворением от сделанного. Она стала красивой для него не своей обычной, отточенной холодностью, а этой дикой, живой силой. — Отнесёшь его к себе, Хагрид? — разорвал тишину Невилл, не отводя от неё взгляда. — Конечно, конечно! Спасибо ещё раз! — Хагрид осторожно подхватил ослабевшего фестрала на руки и засеменил прочь, оставив их одних в наступающих сумерках. Когда лес поглотил звуки шагов великана, наступила тишина, но не пугающая. Насыщенная, звучная, как воздух после грозы. Она уже стояла, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя приятную, глубокую усталость и лёгкое дрожание в коленях. И тут он повернулся к ней. Он был рядом. Близко. Он поднял руку, и его ладонь, как и ее руки, пахнущая землёй и кровью, уперлась в шершавую кору древнего дуба позади нее, отсекая путь к отступлению. Он не касался её, но она чувствовала жар этого жеста, как физическое прикосновение. Всё её тело отозвалось на него мурашками, напряжением в мышцах, внезапной сухостью во рту. Он был близко и она чувствовала жар его тела, слышала его учащённое дыхание. Всё остальное перестало существовать. Не было леса, не было только что пережитой опасности. Был только он. И тот взгляд, которого она никогда не видела. В нём не было ни холодной ясности учителя, ни насмешливого триумфа мстителя. Это был взгляд хищника, увидевшего добычу после долгой погони. Тёмный, сосредоточенный, голодный. В нём горел огонь, от которого сжалось всё внутри. — Зачем? — его голос прозвучал низко, хрипло, будто прошёл сквозь гравий. — Зачем ты пошла? Здесь грязь, опасность, чужая боль. Это не твой мир. Он был так близко, что она видела мельчайшие детали: капли пота на висках, тень ресниц на скулах, напряжённую линию его губ. От него пахло потом, лесом и едва уловимым, горьковатым ароматом «Слёз единорога». Это был запах силы, которая только что спасала жизнь. И она, затаив дыхание, осознала, что никогда в жизни ничто не возбуждало её так сильно. Она подняла на него глаза. В её взгляде не было ни капли притворства, только чистая, оголённая правда, которую она, возможно, впервые осознала сама. — Потому что хотела быть здесь, — выдохнула она, и её собственный голос прозвучал чужим, лишённым всякой защиты. — С тобой. В твоём мире. Он не двинулся с места, но его тело напряглось, будто пружина. Тишина между ними сгустилась, стала плотной, как туман. Пэнси чувствовала, как бьётся её сердце — не от страха, а от чего-то большего, дикого и незнакомого. Адреналин, ещё не успевший отступить, смешивался с этим новым чувством, от которого звенело в ушах и перехватывало дыхание. Он продолжал смотреть на неё, и в его глазах бушевала буря. Она видела в них отражение своей перепачканной землистой щеки, спутанных волос, но больше всего — ту самую голую, неудобную правду, которую она только что выдала. Он не улыбался, не усмехался. Он изучал её, как раньше изучал рану фестрала, ища ложь, но находя только сырую, трепещущую искренность. — Мой мир, — медленно повторил он, и слово звучало в его устах как что-то тяжёлое и ценное. — В нём нет бархата, Пэнси. И нет места для игр. Она сделала шаг навстречу, сокращая и без того крошечное расстояние между его ладонью на коре и её плечом. — Я знаю, — сказала она, и её собственный голос показался ей чужим, без привычной стальной оправы. — Я испачкала свои лучшие штаны чёрной кровью фестрала. И знаешь что? Мне всё равно. Это было невыносимо откровенно. Почти постыдно. Но она не могла остановиться. Словно плотина, сдерживавшая всё, что было не «принцессой Паркинсон», дала трещину, и теперь поток сносил последние укрепления. — Я видела, как ты смотрел на меня, когда я колдовала над антидотом. Не как на дуру, которая полезла не в своё дело. Не как на врага. Как на… союзника. Её дыхание стало неровным. Она видела, как его взгляд опустился на её губы, потом поднялся снова, чтобы встретиться с её глазами. — Я устала, — выдохнула она, и это была, наверное, самая честная фраза за всю её жизнь. — Устала быть тем, кем меня заставили быть. Ты… ты просто есть. И за это я тебя ненавидела. А теперь… Она не закончила. Слова потеряли смысл. Всё, что оставалось — это тишина леса, запах влажной земли, крови и его кожи, и это невыносимое, магнетическое притяжение между ними. Его рука, лежавшая на коре, сжалась. Сухожилия на тыльной стороне ладони резко выступили. Он больше не смотрел на неё как на загадку или на объект для урока. Он смотрел на неё как на женщину. Женщину, которая только что прошла через огонь с ним плечом к плечу и стояла перед ним, откровенная и беззащитная, как никогда. Его свободная рука медленно поднялась. Он не схватил её, не притянул к себе. Он просто коснулся кончиками пальцев её щеки, смазав остаток грязи, оставшийся после её поспешного вытирания. Прикосновение было шершавым, тёплым, невероятно реальным. Пэнси зажмурилась, непроизвольная дрожь пробежала по всему телу. — Ты вся в грязи, — прошептал он, и в его голосе прозвучала хриплая нежность, от которой у неё ёкнуло в груди. — Ты тоже, — выдохнула она в ответ, открыв глаза. Их взгляды сцепились. Больше не было оранжереи, не было амортенции, не было прошлого. Был только этот лес, этот сумрак и точка, в которой они оба стояли на краю. Он был так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Он наклонился, и мир сузился до его лица, до его глаз, в которых она читала ту же борьбу, то же осознание — что следующий шаг будет точкой невозврата. Уже не в игре. Не в мести. А в чём-то бездонном и настоящем. Она затаила дыхание. Ждала. Не отступая. Приглашая. Доверяя. Но поцелуй не последовал. Вместо этого его лоб опустился и уперся в её лоб. Горячий, тяжёлый. Жест был одновременно и близостью, и сдержанностью, агонизирующим балансом на лезвии. Его пальцы вцепились в кору дерева так, что посыпались щепки. — Черт возьми, Пэнси, — его голос был приглушённым стоном, полным отчаяния и желания. — Что ты со мной делаешь? Этот вопрос, этот слом в его непробиваемом спокойствии, был для нее большей победой, чем любое унижение, которое она ему планировала. И большей капитуляцией, чем она когда-либо испытывала сама. Она не ответила. Она просто подняла свою дрожащую руку и положила её ему на грудь, поверх грубой ткани рубашки, чувствуя под ладонью бешеный стук его сердца. Её мир рухнул, рассыпался в прах. Но на его месте, среди грязи и крови Запретного леса, под его тяжелым, честным взглядом, рождалось что-то новое. Что-то пугающее. И неотвратимое. Они стояли так, лоб к лбу, дыша в унисон в сгущающихся сумерках, и все прежние правила перестали существовать. Игра была окончена. Осталось только это — тихое, оглушительное падение в неизвестность, которое они оба, кажется, уже не в силах были остановить.