5. Эпилог. Письмо Розетты.

Пять лет. Прошло пять долгих, мучительных лет с того дня, когда Розетта ушла. Время лечит все раны? Нет. Оно лишь притупляет боль - или заставляет изо всех сил стараться забыть. Подруги, как могли, поддерживали друг друга, но жизнь продолжалась: им приходилось работать, двигаться вперёд, хотя в душе по‑прежнему жила пустота. Динь‑Динь с головой погрузилась в работу. Она неустанно искала, чем занять руки и мысли, придумывала новые механизмы, чертила схемы, собирала детали. Тот самый чертёж коляски, который они когда‑то разработали вместе с Бобблом, по‑прежнему хранился у неё дома. Порой Динь часами сидела перед ним, вглядываясь в линии, вспоминая, как она рассказывала каждую деталь Розетте, - и слёзы невольно катились по щекам. Фауна почти со всеми животными говорила о Розетте. В каждом лепестке розы, найденном на тропинке, ей чудилось её присутствие: вот‑вот из‑за куста выпорхнет подруга, рассмеётся, обнимет, даст какой‑нибудь мудрый совет… Но миг проходил, и реальность вновь напоминала о себе - тишина, пустота, одиночество. Фауна научилась улыбаться сквозь слёзы, но в глазах её навсегда поселилась печаль, будто часть её самой ушла вместе с Розеттой. Серебрянка стала ещё более замкнутой. Часами она сидела у воды, вслушиваясь в шёпот ручья, словно надеясь уловить в нём отголоски голоса подруги. Иногда фея воды брала кисть и рисовала: бабочек, природу, облака… Но на каждом рисунке, будто невольно, проступала роза - символ утраченной дружбы. Эти картины она никогда никому не показывала, прятала в самых дальних уголках своего дома, боясь, что чужие глаза увидят в них то, что она так бережно хранила в сердце. Видия ожесточилась. С посторонними она была резкой, нетерпимой к ошибкам, часто улетала в одиночку, избегая лишних разговоров. Лишь с подругами сохраняла мягкость, хотя и в их присутствии порой срывалась. За этой бронёй скрывалась рана, что не заживала. Видия помнила тот последний день: как бросилась за Эйлой, как опоздала… «Если бы я была быстрее… если бы смогла помочь…» - эти мысли терзали её по ночам, не давая уснуть. Лишь изредка, когда никто не видел, Видия присаживалась у могилы Розетты и шептала: «Прости, что не уберегла». Иридесса пыталась сохранить в памяти каждую деталь: смех Розетты, её жесты, улыбку, взгляд, даже то, как она хмурила брови, задумавшись. Она записала всё это в мельчайших подробностях в свой дневник - словно боялась, что время сотрёт образы, сделает их размытыми. Каждая строчка была для неё способом удержать прошлое, не дать ему исчезнуть бесследно. Феи из её гильдии тоже были опечалены. Кто‑кто, но Розетта не заслуживала такой участи. Она была одной из лучших - мудрой, доброй, отзывчивой. Её советы и опыт всегда помогали им, а теперь словно что‑то провалилось в пропасть: не хватало её голоса, её тепла, её присутствия. А Иней… Отчасти он винил себя. Вьюга оставалась рядом, поддерживала как могла, повторяла, что он не виноват. Но в его сердце жила тяжесть - тяжесть несбывшегося, недосказанного, упущенного. Он часто вспоминал тот поцелуй - первый и последний, - её взгляд, полный надежды и отчаяния, её голос, дрожащий от волнения. Он так хотел ей помочь, но понимал: ханахаки не лечится ложью. Никакие слова, никакие усилия не могли изменить того, что было предрешено. *** Домик Розетты оставался нетронутым - давно в нём уже никто не жил. Иридесса тихо вошла внутрь. Ей словно не хватало воспоминаний, и потому она решилась на этот шаг. К груди она прижимала дневник, будто оберегая что‑то драгоценное. Осмотревшись настороженно, она ощутила, как каждый предмет здесь дышит прошлым, напоминает о Розетте. Невольно бросив взгляд на стол, Иридесса замерла: там лежало письмо. Ахнув, она подлетела ближе и всмотрелась в конверт. - «Моим подругам: Динь‑Динь, Фауне, Серебрянке, Иридессе и Видии», - прочла фея света вслух, и сердце её дрогнуло. Всё это время письмо лежало здесь - и никто о нём не знал. В этот миг мимо пролетала Фауна. Заметив открытую дверь в дом погибшей подруги, она на миг замерла: в душе вспыхнула нелепая, отчаянная надежда - «Жива?». Фея животных стремительно влетела внутрь и увидела Иридессу. - Десса? - удивилась и тут же расстроилась она. - Что ты тут делаешь? - Фауна? - слегка испугалась Иридесса, выронив дневник из рук. Фауна подошла, подняла упавшую книжку и протянула хозяйке. Иридесса забрала её и молча протянула подруге конверт. - Это от… - начала Фауна, но осеклась. Имя Розетты застряло в горле, не желая произноситься. - Да, - кивнула Иридесса. - Мы должны прочитать его вместе. - Тогда давай соберём всех, - предложила подруга. - Ты приведи Видию, а я найду Серебрянку. Встретимся в доме Динь. Иридесса кивнула. Оставив домик таким же, каким он был, они разлетелись в разные стороны. И вот пятеро подруг собрались у могилы шестой. Узнав от Фауны и Иридессы о найденном письме, они не замедлили прилететь - отложили все дела и дружно решили: Розетта должна быть с ними. Потому и направились сюда. Полукругом они уселись возле креста, и в воздухе повисла тяжёлая, пронзительная тишина - та, что бывает лишь в моменты глубокой утраты. - «Моим подругам: Динь‑Динь, Фауне, Серебрянке, Иридессе и Видии», - прочла Динь‑Динь и осторожно раскрыла письмо. Утерев слёзы тыльной стороной ладони, она собралась с духом и принялась читать вслух: «Вы всё ещё держите это письмо в своих руках - значит, я всё ещё живу внутри вас. Пишу это письмо, пока рука ещё может держать карандаш. Ханахаки… Каким бы прелестным ни звучало это слово, оно причинило мне много боли. Наверное, я уже рассказала вам, что была влюблена в Инея. И до сих пор люблю его. Вначале я не была в него влюблена - после нашей первой встречи. Но после того, как он поймал моё одеяло и вернул мне его, я начала думать… Очень много. И, сама того не заметив, влюбилась. К сожалению, у него уже была девушка. Прошу: не вините ни Вьюгу, ни Инея. Никто из них не виноват. Фея не может приказать любить кого‑то. А даже если и может - чувства не будут искренними. А чтобы излечиться от ханахаки, нужна искренность. Мы не выбираем, кого нам любить. Мы просто любим. Потому что умеем это делать. И в этом нет вины. В этом - только жизнь. Даже когда она обрывается так…несправедливо. Я могла бы сделать операцию, но не решилась на неё. Я считаю, что лучше умереть, чем лишиться чувств и стать бездушной тварью. Да, ханахаки убьёт меня. Да, это больно. Но если я откажусь от любви, от чувств - я перестану быть собой. А я хочу уйти, помня, что любила. Что чувствовала. Что жила. Поэтому прошу вас: Не вините себя. Это не ваша вина. Не плачьте слишком много. Я не хочу, чтобы мои последние дни были омрачены вашей печалью. Вместо этого - приходите. Рассказывайте новости. Шутите. Спорьте. И помните: даже если я не смогу ответить - я слышу вас. Я чувствую вашу дружбу. И это самое ценное, что у меня есть…» Динь‑Динь оборвала чтение, вытерла слёзы и всхлипнула. Остальные подруги тоже уже не сдерживали слёз - каждая из них словно заново переживала те дни, когда Розетта была рядом, когда ещё можно было надеяться, верить, мечтать. - Динь… Продолжай, - сквозь слёзы попросили феи, и в их голосах звучала не только боль, но и отчаянное желание дослушать, дослушать до конца, словно это могло вернуть хоть частицу той, кого они так любили. - «Динь‑Динь, ты всегда находишь решение там, где его, кажется, нет. Пусть твой ум и дальше творит чудеса. И если когда‑нибудь придумаешь машину, которая умеет хранить воспоминания - вложи в неё наши общие моменты. Я буду там, в шестерёнках и винтиках, и буду улыбаться. Фауна, ты умеешь видеть душу в каждом живом существе. Продолжай разговаривать с животными, слушать их истории. И если вдруг заметишь розу, что расцвела не в сезон - знай: это я посылаю тебе привет. Серебрянка, твоя тишина - как зеркало, в котором видно самое важное. Не бойся показывать свои эмоции. Ты можешь плакать, можешь злиться - это не сделает тебя слабее. А если захочешь поделиться чем‑то сокровенным - я всегда буду твоим слушателем, даже если уже не смогу ответить. Иридесса, ты запоминаешь всё: мои шутки, мои страхи, мои мечты. Спасибо за это. Когда меня не станет - ты останешься хранительницей моей истории. И если когда‑нибудь перечитаешь эти строки - помни: я благодарна за каждую минуту, проведённую с тобой. Видия, ты - ветер, что несёт перемены. Не сдерживай себя. Будь резкой, будь искренней, будь собой. И если вдруг почувствуешь тоску - не прячь её. Это значит, что твоё сердце умеет любить. А это - самое главное. Иней, ты ни в чём не виноват. Ханахаки не лечится ложью. Живи и никогда не бросай Вьюгу. А самое главное люби её! Искренне и вечно! Дорогие мои, Я не прощаюсь. Я просто говорю: «До встречи». Потому что дружба - она не заканчивается. Она остаётся в смехе, в воспоминаниях, в цветах, что растут на моём окне. И даже когда я уйду - я буду с вами. В ваших сердцах, в ваших историях, в тех моментах, что мы разделили. Люблю вас. Ваша Розетта». Голос Динь‑Динь дрогнул на последней строке - и письмо оборвалось. В тот же миг тишина разорвалась всхлипами: все подруги плакали в голос, не скрывая боли, не пытаясь сдержать слёз. Каждая из них словно заново ощутила утрату - ту пустоту, что осталась после Розетты, ту незримую нить, что всё ещё связывала их с ней. Именно в этот миг к могиле подлетели Иней и Вьюга. В руках у каждого - по две розы, белоснежные и хрупкие, как воспоминание. Девочки, едва переведя дыхание, передали им письмо. Иней и Вьюга прочли его молча, но в их глазах отразилось то же глубокое, невысказанное горе - горе тех, кто потерял кого‑то бесконечно дорогого. Вечером, когда подруги, наконец, решили расходиться, когда шаги уже зашелестели по траве, на крест тихо присела бабочка. Фауна обернулась - и в тот же миг насекомое взмыло в воздух. Оно пролетело вокруг могилы, взмахнув крыльями так, что лепестки роз осыпались дождём, а затем растворилось в ночном небе, словно унося с собой последний привет от Розетты. «Цветы - твой приговор», - мысленно произнесла Фауна, и сердце её сжалось. Она оглянулась на могилу в последний раз, а потом, вытерев слёзы, улетела вслед за подругами, унося в душе и боль утраты, и светлую память о той, что навсегда осталась частью их сердец.