Часть 3: Игры без разрешения

      

***

      Полночь в Фонтейне наступила с тихим перезвоном хрустальных колокольчиков в руках механических кукол-глашатаев, выезжавших на балконы Дворца. Большинство гостей уже разъехалось по резиденциям. В главном зале оставались лишь самые упрямые дипломаты, горничные, убирающие бокалы, и Люмин с Паймон, чьё напряжение росло с каждой минутой.              Барон Гунтер, окончательно развеселённый и размякший от вина, восседал у главного фонтана в центре атриума — уменьшенной копии знаменитого Эпикалезского фонтана. Вода в нём была игристым, слабоалкогольным фонтейнским вином «Брызги Шампань», которое лилось из пастей бронзовых морских коньков. Он подошёл к фонтану, когда направлялся к выходу в сопровождении Люмин.              — Ничего, ничего, дитя моё! — махал он рукой на осторожные предостережения путешественницы. — Протокол! Один бокал из фонтана — на удачу переговоров, известное дело! Да и что может случиться здесь, под охраной такой прекрасной дамы? Ха-ха!              Он неловко наклонился, чтобы зачерпнуть вина специальной хрустальной чашей на цепи. Люмин, вспомнив записку, сделала шаг вперёд, готовая мягко, но твёрдо остановить его.              И в этот момент случилось три вещи почти одновременно. Один из «официантов», которого она запомнила ранее, неловко споткнулся рядом с фонтаном, опрокинув поднос с бокалами. Громкий звон, брызги вина, крики. На долю секунды внимание Люмин и всей охраны привлекла эта суматоха. Барон Гунтер поднёс чашу к губам.              — НЕТ! — крикнула Люмин, но было поздно.              Гунтер отхлебнул, сморщился, затем его лицо исказила гримаса не то удивления, не то ужаса. Хрустальная чаша выпала из его ослабевших пальцев и разбилась. Он схватился за горло, издавая хриплые, булькающие звуки, и тяжело рухнул на колени, а затем на бок, в лужу вина и осколков.              В зале повисла секунда ошеломлённой тишины, которую пронзил крик одной из горничных.              — Отравили! Его отравили!              Начался хаос. Кто-то звал врача, охрана бросилась к барону, дипломаты в панике отпрянули. Люмин, отшвырнув паникующую Паймон в безопасный угол, уже была на коленях рядом с Гунтером. Он был без сознания, пульс неровный и слабый, изо рта шла пена с лёгким синеватым отливом.              Её взгляд метнулся к фонтану. Вино было отравлено. Но как? Фонтан охранялся, к нему не подойти. Если только… яд был добавлен в сам источник, в систему подачи. Значит, отравить могли только до начала вечера или имея доступ к механизму.              «После полуночи». Полночь была не временем покушения, а временем активации! Яд был замедленного действия или требовал особых условий, чтобы проявиться именно в вине из этого фонтана в это время.              — Он ещё дышит! Нужен антидот! — крикнула она ближайшему офицеру охраны Фонтейна, но в её голове уже складывалась мозаика. Сепаратисты не хотели убийства на виду у всех — слишком очевидно. Они хотели похищения под прикрытием спасения. Или… чтобы вину возложили на кого-то ещё.              И тут её взгляд поймал мелькнувшее в дальнем служебном проёме движение — рыжие волосы и край синего смокинга Тартальи. Он исчезал в темноте, но кивком головы дал ей понять: «За мной. Сейчас».              Выбор был мгновенным. Официальная охрана будет мешать, расследовать, искать врача, а время уходит. Тарталья что-то знал и у него явно был план.              — Паймон, лети за Мастером-алхимиком из делегации Сумеру, срочно! — скомандовала она, поднимаясь. — Скажи, яд синий, пенится, жжёт слизистую! Я иду за антидотом! Вы! – Люмин глянула на двух гвардейцев, стоявших перед ней, она помнила их с заседания в суде по делу Лини и Линетт. – Никого, кроме моей компаньонки и алхимика к барону не пускать, отвечаете лично.              Люмин рванулась с места, скользнув между растерянными гвардейцами, и юркнула в тот же тёмный проход, куда скрылся Тарталья. Она оказалась в узком, слабо освещённом служебном коридоре, ведущем в глубины дворца — к кухням, складам и, как она догадывалась, к техническим помещениям с системой водоснабжения. Впереди, у поворота, её ждал Тарталья. Он уже сбросил парадный фрак, остался в чёрной рубашке, подтянутой ремнём, на котором висели его Гидро-клинки в свёрнутом виде. Его лицо было сосредоточенным.              — Источник отравления — в резервуаре с вином на нижнем уровне, — без предисловий сказал он, разворачиваясь и заставляя её бежать следом. — Они не стали усложнять с доступом, они его купили. Смотритель добавил «сонный эликсир» в бочки ещё днём, но «Вольный ветер» его обманул. Это не снотворное, а «Ледяное дыхание дракона» — яд, активирующийся при контакте с ионами в проточной, насыщенной кислородом воде именно в полночный час. Эффектный, дорогой и отслеживаемый. Идиоты.              Они сбегали по винтовой лестнице вниз, в подвал. Воздух стал влажным и пах металлом и вином.              — Зачем так сложно? — выдохнула Люмин, едва поспевая за его стремительным шагом.              — Чтобы обвинить нас, — бросил он через плечо. — Яд родом из северных лабораторий Снежной, и анализ, конечно, покажет его происхождение. Убийство мондштадтского дипломата с использованием яда из Снежной на нейтральной территории, где присутствовал Предвестник? Прекрасный план, чтобы похоронить любые мирные инициативы и спровоцировать новый виток ненависти. Барона они, скорее всего, хотели выкрасть живым, чтобы потом «найти» и стать героями, спасшими его от «козней Фатуи».              Логика была безупречной. Они выскочили в просторное, тускло освещённое помещение — цистернный зал. Гигантские медные чаны с вином, трубы, вентили. У самого большого чана стояли трое людей в рабочей одежде с оружием на поясе. Один, с лицом, искажённым яростью и страхом, тыкал пальцем в карту и что-то кричал другим — очевидно, смотритель, понявший, что его обманули.              — Он должен был просто уснуть! — вопил мужчина. — Вы сказали, это просто снотворное! Я не для этого…              — Тихо, предатель, — прошипел один из «рабочих», и Люмин узнала в нём фанатика со шрамом. — Ты уже выполнил свою роль, исчезни.              «Рабочий» достал кинжал, но лезвие так и не опустилось. Из теней между чанами, как призрак, вынырнул Тарталья. Его удар кулаком в перчатке был стремителен и точен — прямо в солнечное сплетение нападавшего. Тот сложился пополам, не успев вскрикнуть. Второго Люмин обезвредила ударом каблука в пах, выхватив его собственный клинок. Третий, смотритель, в ужасе отпрянул к стене.              — Где антидот? — голос Тартальи разрезал тишину помещения, раскатившись ледяной волной. Предвестник пригвоздил главаря взглядом, пока тот хрипел, пытаясь отдышаться.              — Нет… антидота… — просипел фанатик, и в его глазах горела безумная решимость. — Только смерть… во славу Мондштадта…              — Ошибаешься, — холодно парировал Тарталья. Он рысью обыскал груду одежды первого нападавшего и вытащил небольшой хрустальный флакон с голубоватой жидкостью. — «Ледяное дыхание» – антидот – делается из того же корня, но с обратной кристаллизацией. Вы бы не стали рисковать, не имея его под рукой на случай ошибки, глупцы.              Он бросил флакон Люмин.              — Половину — ему в рот, даже если без сознания. Вторую — развести в воде и промыть желудок. У тебя есть двадцать минут, пока яд не остановит сердце.              Люмин поймала флакон, её пальцы сомкнулись вокруг прохладного стекла. Она смотрела на него — на этого человека, который только что вскрыл заговор, спас жизнь их общей цели и нашёл антидот за считанные секунды. В его глазах не было ни злорадства, ни торжества, только профессиональная срочность.              — А ты? — спросила она.              — Приберу здесь. И найду того, кто продал им яд из наших запасов, — в его голосе прозвучала та самая опасная, ледяная нота, которая напоминала, кто он на самом деле. — Никто не играет в мои игры без моего разрешения. Беги!              Сжимая в руке флакон Люмин мчалась обратно по лестницам, оставляя Тарталью одного в подвале, полном безмолвных чанов и тлеющей угрозы. В ушах стучало её сердце и эхом отдавались его последние слова: «Никто не играет в мои игры без моего разрешения».              И в этот момент она с ужасающей ясностью поняла, что уже давно стала частью его игры. И вопрос теперь был в том, хочет ли она из неё выходить.       

***

      Барон Гунтер, бледный, но уже дышащий ровно, был унесён на носилках толпой суетливых медиков и дипломатов. Скандал удалось локализовать: «несчастный случай, аллергическая реакция на виноград». Такую версию Фонтейн, Мондштадт и — по иронии судьбы — Фатуи сочли удобной для всех. Истина осталась в подвале вместе с двумя связанными фанатиками и перепуганным смотрителем, которых уже забрали «для выяснения обстоятельств».              Люмин стояла среди расходившейся толпы, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и глубокую усталость. Её платье было запачкано у колена, одна шпилька потеряна, причёска рассыпалась, выпустив несколько прядей, прилипших к влажным вискам. Она была похожа на прекрасную, но побитую бурей птицу.              Не в силах выносить больше любопытных взглядов и шепотков, она выскользнула через боковой выход в сад, перед этим сняв вторую шпильку, оставшись босая. Спустилась по мраморной лестнице к самой воде и села на холодный камень у кромки ночного канала. Фонтейн спал. Только редкие огоньки отражались в чёрной глади, да где-то вдали плыла баржа с тихой песней.              Усталость разлилась по телу тяжёлым свинцом, но ум упрямо прокручивал события вечера, мыслями выхватывая из мутного сознания чёткие кадры: рваные обрывки фраз, холодный блеск его глаз и фантомное давление ладони на пояснице. Люмин втянули в какую-то странную игру — без спроса, без возможности отказаться — просто вытолкнули на середину доски. Тарталья провернул это с изяществом опытного шулера, не оставив ей времени даже на то, чтобы нащупать рукоять меча.       Она ненавидела роль пешки. Эта мысль жгла изнутри, требуя немедленного сопротивления. Но за ней, едва слышно, пробивалась другая, куда более ядовитая: что, если он никогда и не смотрел на неё как на расходный материал? Мысль пугала и пьянила одновременно.              Лёгкий ветерок с канала пробежал по коже, заставив девушку вздрогнуть. Она машинально поправила юбку, но ткань, скользкая и тяжёлая, сползла ещё дальше, обнажив полоску бедра над кружевной каймой чулка. Прохлада ночного воздуха мазнула кожу, но внутри всё равно было жарко, сердце гулко билось, тяжело ворочались мысли.              — Потерянный вид идущей домой Золушки всегда трогает сердце, — раздался знакомый голос справа, ленивый и пропитанный улыбкой.              Люмин не вздрогнула и не обернулась. Она просто прикрыла глаза, чувствуя, как внутри всё напряглось, словно перед ударом, которого она — в глубине души — ждала. Он подошёл бесшумно, как умеют только те, кто привык ходить по крови, и прислонился к каменной балюстраде рядом, уставившись на чёрную гладь воды.              — Я, кстати, отыскал твою шпильку, — он качнул в руке изящную туфлю на тонком каблуке, — хотел оставить на память, поставить на полку дома. Но тогда в нашу следующую встречу ты будешь менее вооружена. А это нарушит баланс, не находишь?              — Спасибо, —негромко произнесла она, забирая туфлю. — За всё.              — Пустяки. Просто не терплю, когда в моих делах разводят бардак, — Тарталья пожал плечами, и в этом жесте не было привычного щёгольства. Его голос звучал приглушённо, почти глухо, обнажая ту самую усталость, которую Предвестник обычно прячет за оскалом. — С Гунтером всё будет в порядке. Завтра в полдень у него официальный обед в посольстве Мондштадта с нашим представителем. Скучнейшее мероприятие, я, разумеется, присутствую.              Он развернулся к ней, тяжело опёршись локтями о холодный гранит балюстрады. В полумраке набережной его глаза светились собственным холодным сиянием.              — Поэтому у меня к тебе вопрос, путешественница. На завтра в твоём гардеробе есть что-то ещё… столь же провокационно-практичное? Или придётся развлекаться, глядя, как ты злишься в своём обычном белом платье?              В его голосе снова зазвучали те самые, томные нотки, но теперь они были приправлены усталостью и чем-то вроде уважительного вызова. Он не просто флиртовал, он приглашал продолжить игру, зная, что она понимает правила.              Люмин подняла на него глаза. Предрассветные сумерки — серые, размытые — странным образом сглаживали углы, делая его лицо почти мягким, если не знать, какая бездна скрыта за этим спокойствием.              — Возможно, — в её голосе впервые прорезалась та самая вкрадчивая нота, которую он так настойчиво провоцировал весь вечер. — Но если я всё же надену что-то подобное… не пойдет ли ваша дипломатическая миссия ко дну, Предвестник? Вы ведь так дорожите репутацией профессионала.              Тарталья рассмеялся, подавшись вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Его смех был низким, вибрирующим, он ощущался кожей раньше, чем слухом.              — О, поверь, это будет самая сложная часть моей службы в Фонтейне, — он замолчал на секунду, и его взгляд медленно, совершенно недвусмысленно скользнул по её губам, прежде чем снова вернуться к глазам. — Но я всегда нахожу способ совместить приятное с… неизбежным. И, Люмин? Предупреждаю: я действительно плох в том, чтобы держать дистанцию, когда цель сама идёт в руки.              Он оттолкнулся от холодного камня и выпрямился, возвращая себе привычную статную выправку. Небо над крышами Фонтейна начало наливаться тягучей, предрассветной синевой.              — Доброй ночи, Люмин, — он произнес её имя медленно, почти нежно, и в этом звуке было слишком много чувственности для человека его профессии. — Мы оба заслужили передышку. Хотя… — его взгляд, потяжелевший и откровенно жадный, на мгновение задержался на её ноге, там, где край платья приоткрывал полоску кожи над кружевом чулка, — …боюсь, некоторые образы врезаются в память слишком глубоко, чтобы их можно было просто вытравить сном.              Люмин провожала Тарталью взглядом, пока серый туман набережной не поглотил его окончательно. Только тогда она позволила плечам опуститься. Она медленно сползла по балюстраде, обхватив колени руками и прижавшись лбом к прохладному шёлку платья. Ткань всё еще пахла залом, дорогим воском и едва уловимо — его кожей.              Усталость стала физическим весом, вжимающим в камни, силящимся раздавить измотанное этим вечером тело. Ей нужно было встать, вернуться в резиденцию, сорвать с себя это дурацкое, невыносимо прекрасное платье и провалиться в сон до тех пор, пока Паймон не начнет тормошить её в поисках завтрака.              Но мозг, разогнанный до предела, продолжал крутить два кадра, как заезженную плёнку. Ледяная, режущая ясность в его глазах, когда он отдал ей антидот, и тот голодный блеск, от которого во время танца по коже пробегали искры. Люмин закрыла глаза, слушая плеск воды в канале. Она понимала, это начало чего-то нового, для чего у неё еще не было оружия. Опасного, волнующего и — она призналась себе в этом с коротким, судорожным вздохом — пугающе необходимого.       Где-то в глубине своей резиденции Тарталья, на ходу сдирая рубашку едва ли не с пуговицами, рухнул на кровать прямо в брюках. Он зажмурился, пытаясь вытравить из мыслей остатки вечера, но под веками упрямо стояла одна и та же картина: чёрная вода канала, бледная кожа в обрамлении кружева и эта чертовски короткая, залитая холодным светом полоска обнажённого бедра. Он шумно выдохнул, уткнувшись лицом в подушку, и с какой-то злой, почти мальчишеской досадой признал очевидное: о сне можно забыть. Его пульс всё еще выбивал рваный ритм вальса, а ладонь до сих пор помнила живое тепло её спины. Аякс проиграл этот раунд — битву за собственное спокойствие. И, к своему глубокому удивлению, чувствовал, что это поражение доставляет ему глубокое удовлетворение.