Часть 4: Новая встреча

***

      Обед в посольстве Мондштадта прошёл на удивление гладко. Вино лилось в бокалы с мерным, усыпляющим звуком, дипломаты жонглировали любезностями, а барон Гунтер — всё еще бледный, с тенями под глазами, но живой, подписал предварительный меморандум о сотрудничестве со Снежной в сфере контроля за артефактами. Тарталья сегодня превзошел сам себя: он был душой компании, само воплощение благонадежности Снежной. Ни одной лишней шпильки, ни одного провокационного жеста. Только его взгляд, то и дело скользивший по Люмин, был слишком осязаемым для простого любопытства, выдавая истинный интерес.              Когда делегации стали расходиться, Тарталья перехватил её у самых дверей, выбрав идеальный момент, когда Паймон отвлеклась на десерты, а стража отошла на дистанцию.              — Для тебя, — в его голосе не осталось и следа от недавнего банкетного веселья. Он вложил в её ладонь плотный пакет из шероховатой бумаги. — Не вскрывай, пока не пересечешь границу Мондштадта. Там… ответы на вопросы, которые ты ещё не успела задать. И просьба, от которой ты, надеюсь, не откажешься.       Следом он протянул второй конверт — массивный, запечатанный тяжёлым сургучом с клеймом Фатуи.       — А это — для действующего магистра. Официальный жест доброй воли от Её Величества. Скажи Джинн, что Снежная умеет быть благодарной... когда ей не мешают.              В этот миг его взгляд был чист: ни тени привычного паясничества, ни следа насмешки. Только холодная, выверенная решимость человека, который делает ставку на всё состояние, зная, что шансы не в его пользу. Люмин молча приняла бумаги, чувствуя их неожиданную тяжесть, и спрятала в складках плаща.              — Спасибо за всё.              — Не благодари, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались тёплые лучики морщинок. — Просто помни, наш следующий танец я намерен провести без яда в бокалах и с куда… меньшим количеством лишних глаз.       Тарталья сделал полшага к ней — ровно столько, чтобы Люмин почувствовала жар его присутствия, но не настолько, чтобы это сочли нарушением приличий.       — Будь осторожна, Путешественница. Дорога до Мондштадта бывает обманчива.              Они обменялись последними фразами — её ответы теперь жалили точнее, почти дразня, а его слова летели прямо, лишенные привычной брони из сарказма. И когда они наконец разошлись в разные стороны, воздух между ними ещё долго продолжал вибрировать, не желая остывать.       

***

      В Мондштадте, в своей старой комнате в орденской гостинице, Люмин вскрыла конверт. Письмо пахло не канцелярией Фатуи и не морозным воздухом Снежной. Оно пахло бумагой высшего качества и — едва уловимо — тем самым горьковатым парфюмом, который Люмин запомнила во время их танца. Вот что она обнаружила внутри:       «Я обещал ответы, но, боюсь, у меня есть только признания.       Начну с самого главного. В официальных рапортах и на балах я — Чайльд, Одиннадцатый Предвестник. Для врагов — Тарталья. Но в ту ночь на набережной, когда ты назвала меня по имени, я понял, что хочу, чтобы ты знала правду. Моё настоящее имя — Аякс. Оно не принадлежит Царице и не имеет веса в политике. Это имя мальчишки, который когда-то провалился в Бездну и выжил только для того, чтобы однажды встретить равного себе противника. То есть — тебя.       Знаешь, я до сих пор чувствую жар внутри, когда вспоминаю ту полоску кожи над твоим чулком. Ужасно непрофессионально с моей стороны, не находишь? Мои наставники в Снежной пришли бы в ужас, узнав, что их лучший боец проиграл раунд обычному шёлку и паре янтарных глаз. Но, честно говоря, это самое приятное поражение в моей жизни.       Я не прошу тебя о мире, слишком скучно и легко. Я прошу о продолжении нашего танца, на каких бы полях боя он ни происходил.       Если ты решишь, что этот «фактор» в твоём уравнении достоин внимания, отправь ответ через гильдию искателей приключений в Ли Юэ на имя господина А. Или просто передай через Катерину, что «рыбалка в этом сезоне обещает быть жаркой». Я пойму.       Береги себя, Люмин. И постарайся не слишком часто вспоминать меня во время своего путешествия. Хотя, кого я обманываю? Я надеюсь, ты только об этом и думаешь!       Твой (во всех смыслах этого слова), А.»       Люмин сидела на краю кровати, не снимая дорожного плаща, и смотрела на конверт в своих руках так, словно это был не кусок бумаги, а взведенный механизм мощной бомбы. Внутри всё завязалось в тугой, беспокойный узел. Она привыкла к письмам от магистров, к поручениям Гильдии и коротким весточкам от друзей, но это… это было чем-то иным.       Это чувство было новым — не тем тихим, родственным теплом, которое она испытывала, думая об Итэре, а чем-то острым, электрическим. Это было предвкушение шторма, который она больше не хотела избегать. Люмин поднесла лист ближе к лицу. В углу, едва заметные, темнели крошечные кляксы — пара неровных точек, словно он заносил перо и медлил, не решаясь опустить его на бумагу. Она ясно представила его в этот момент: как он сидит в своем кабинете, отбросив маску Предвестника, задумчиво закусывает кончик пера и хмурится, подбирая слова, которые не звучали бы слишком официально или слишком глупо.       Он волновался. Предвестник, привыкший к свисту стрел и интригам Царицы, пасовал перед листом бумаги, адресованным ей. Эта его уязвимость, эта честная попытка быть «просто Аяксом» отозвалась в ней глубокой, понимающей улыбкой. Он доверил ей свою правду, и она это оценила. Люмин медленно сложила письмо, возвращая его в конверт, и спрятала в самый дальний ящик стола, под стопку походных карт.       «Не сразу, Аякс», — пронеслось в голове его имя, отзываясь тягучей томностью на кончике языка.       Ей нужно было время, чтобы уложить это чувство внутри себя, дать ему остыть или, наоборот, разгореться сильнее. Пусть он посмотрит на горизонт, ожидая весточки, почувствует то же томительное нетерпение, которое сейчас заставляло её сердце биться чуть быстрее обычного. Рыбалка действительно обещала быть жаркой, но она сама выберет момент, когда клюнет на его крючок. Или когда закинет свой.       

***

      Конверт для Джин пах холодом и тяжёлым сургучом. Внутри — безупречно вежливые заверения в том, что Фатуи не имеют отношения к «досадному инциденту» с Бароном в Фонтейне, и тонкий, почти прозрачный намёк: Снежная готова делиться секретами, если Мондштадт научится правильно слушать. Действующий магистр долго изучала плотный лист, прежде чем поднять взгляд на Люмин. В её глазах читалась лёгкая тревога за подругу.              — Он тебе доверяет, — сказала Джин просто. — Будь осторожна, Люмин. Доверие Предвестника — обоюдоострое оружие.

***

             Недели незаметно перетекли в месяцы, стирая из памяти лоск фонтейнских балов. Люмин и Паймон снова растворились в дороге: молчаливые камни руин Ли Юэ, душный, пропитанный пряностями полумрак Сумеру, выжженные, яростные скалы Натлана. Мир развернулся перед ними бесконечным полотном, где цель всё ещё маячила где-то за горизонтом, ускользая, как мираж.              Но теперь в её странствиях появилась новая, тихая постоянная. Письма. Сначала они приходили редко и были почти официальными, замаскированными под сводки новостей о «стабильности в регионе». Но постепенно сухой тон отчетов начал давать трещину, обнажая за собой живого, невыносимо деятельного человека. В этих письмах Аякс рассказывал о бесконечных снегах своей родины, о том, как младший брат Тевкр снова пытается дрессировать ледяных слаймов, и о том, как сильно ему не хватает «достойного спарринг-партнера», который понимает разницу между дракой и искусством. В каждой строчке, между описанием политики и жалобами на скуку в Банке северного королевства, Люмин читала немой, пульсирующий вопрос: «Когда?»              Люмин перечитывала эти строки снова и снова, сидя у затухающего костра, пока шум дождя за стенами палатки превращался в монотонный гул. Что-то тёплое и неподъёмно тяжёлое оседало у неё в груди. Тарталья методично, шаг за шагом, впускал её в свою жизнь. В ту самую сокровенную часть, которую он, опытный боец и циничный Предвестник, берёг от всего остального мира за семью замками.       Люмин подолгу смотрела на пустой лист бумаги, сжимая в пальцах перо, но так и не находила слов. Что она могла написать человеку, который приглашает её к семейному очагу? «Сегодня мы снова зачистили лагерь хиличурлов. Нашла красивый цветок, прикрепила его к сумке»? Это казалось нелепым, почти оскорбительным на фоне его обнажённой искренности. Писать о том, как её сердце пропускает удар при виде его размашистого почерка, или о том, как она по ночам представляет себе эти бесконечные снега Снежной… она всё ещё не решалась.       Но Аякс, верный своей природе, не знал слова «отступление». Столкнувшись с её молчанием, он словно решил взять эту крепость измором, говоря за двоих. Его письма становились длиннее, обрастая деталями, которые нельзя было прочитать в официальных сводках.              «…Тевкр нарисовал тебя. У него получился воин в синем плаще с золотыми волосами, сражающийся с драконом. Он называет тебя «старшей сестрой-героем». Мама спрашивает, когда же я, наконец, приведу в гости ту самую сильную девушку, о которой только и говорю в письмах. Они ждут тебя на Зимнее Сплетение, это наш главный праздник, когда семья собирается вместе. Объяснить, что это значит, сложно, но для моей семьи это важно. Для меня… тоже стало бы важно, если бы ты решилась…»              Люмин закрыла глаза, и на мгновение ей показалось, что она чувствует запах хвои и горячего хлеба, а не сырой земли Натлана. Тарталья предлагал ей место рядом с собой, где не нужно быть героем или врагом, путешественницей сквозь миры, непобедимой воительницей, где можно быть просто Люмин. Мысль пьянила и одновременно заставляла её чувствовать себя абсолютно безоружной перед этим невыносимо честным, опасным и живым человеком.       

***

             В Порт-Ормосе было душно. Воздух, пропитанный запахом нагретого дерева, специй и гниющей в гавани тины, казался почти осязаемым. Люмин сидела на террасе, пытаясь сосредоточиться на картах: аранары изъяснялись загадками, и их просьбы больше походили на стихи, чем на маршрут. Рядом Паймон с энтузиазмом, достойным лучшего применения, атаковала очередную порцию пахлавы, полностью погрузившись в процесс поглощения сахара.       — Вид Путешественницы, тонущей в пергаменте, всегда был моим любимым зрелищем, — раздался за спиной голос, который она не спутала бы ни с чем в этом мире.       Тарталья стоял, прислонившись к деревянной опоре навеса. В золотистом свете закатного солнца его рыжие волосы казались охваченными пламенем, но во всей его фигуре сквозила странная, несвойственная ему неподвижность. В Сумеру он успел наделать шуму: слухи о «научном поединке», который закончился потопом и временным параличом связок у престарелого мудреца, уже облетели все рынки города.       Паймон звонко заверещала: «Опять ты?!?».       — Говорят, ты теперь персона нон грата в Академии, — негромко произнесла Люмин, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Или в Снежной тоже не оценили твой вклад в нейронные связи?       — В Снежной решили, что я слишком ценный ресурс, чтобы позволить мне разнести в щепки целый регион ради одного исследования, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было привычного вызова. — Царица сочла, что мне полезно подышать воздухом в состоянии «вынужденного бездействия». Официально я — никто. Просто турист в отпуске.       Он подошёл ближе и сел на край её стола, бесцеремонно отодвинув карту с пометками аранар. Его взгляд, потяжелевший и внимательный, скользнул по её лицу, задерживаясь на глазах дольше, чем позволяли приличия.              — Ты не ответила на моё последнее письмо, Люмин. Я начал думать, что ты всё-таки решила, что я — слишком плохая инвестиция. Но, глядя на то, как ты сжимаешь этот карандаш… я вижу, что мои письма не только Джин заставляли нервничать.       Он замолчал, и в этой паузе, наполненной криками чаек и суетой порта, Люмин кожей почувствовала то самое электричество, которое они унесли с собой из Фонтейна. Он был здесь — без маски Предвестника, без приказов и без меча в руке — совершенно безоружный в своём «бездействии», и от этого в сто раз более опасный.       — У меня есть предложение, от которого нельзя отказаться, — заявил он, широко улыбаясь. — Южный архипелаг, тёплое море, белый песок, цивилизация ровно настолько, чтобы не умереть с голоду, но не настолько, чтобы надоесть. У меня там… знакомый сдает домики на утёсе с видом на всё.              Люмин подняла на него взгляд, полный подозрения. Паймон, жующая миндальное печенье, замерла.              — Зачем мне это?              — Чтобы не сойти с ума от зелени Сумеру, очевидно, — он ухмыльнулся. — Послушай, ты же вечно в пыли руин или в снегу гор. Твои доспехи должны хоть иногда проветриваться, а я… я должен где-то отбывать ссылку. Мог бы и один, но будет скучно, а вдруг там водятся морские чудовища, с которыми нужна слаженная работа в паре? Боевой опыт никто не отменял!              Люмин продолжала смотреть на него, и её подозрение медленно сменялось чем-то другим — вязким, обволакивающим чувством, которое она так долго прятала за бесконечными переходами и битвами.       — Морские чудовища? В «ссылке»? — она слабо улыбнулась, качая головой. — Ты даже отдых умудряешься подать как боевое задание, Аякс.       При звуке своего настоящего имени он на мгновение замолк. Его улыбка не исчезла, но стала другой — более мягкой, лишившись той хищной остроты, с которой он обычно врывался в разговоры.       — Это профессиональная деформация, — Тарталья пожал плечами, не сводя глаз с Люмин. — Но если серьёзно... Там нет Фатуи, Академии, даже Катерины с её бесконечными поручениями. Только шум прибоя и скалы!       Паймон, наконец проглотив кусок печенья, вытерла крошки с губ и с подозрением прищурилась: — Звучит подозрительно заманчиво! А там кормят чем-нибудь, кроме «морских чудовищ»? У Паймон высокие требования к отпускному меню!       Тарталья рассмеялся, и этот звук, такой искренний и живой, заставил нескольких прохожих обернуться.       — Паймон, клянусь, там лучшая жареная рыба во всём южном море. И фрукты, которые слаще любого мондштадтского вина.       Он снова повернулся к Люмин. Весь его вид — расслабленная поза, рука, небрежно брошенная на край стола, — так контрастировал с тем внутренним ожиданием её ответа, отражающимся в его голубых глазах, что сопротивляться становилось всё труднее. Под его настойчивым взглядом она кожей чувствовала: за предложением «проветрить доспехи» скрыто сильно больше — его способ на несколько дней создать их собственное пространство, где не нужно будет выбирать стороны.       Люмин медленно перевела взгляд на карту аранар, на свои стёртые перчатки, а потом — на его ладонь, лежащую совсем рядом с её рукой.       — Значит, домики на утёсе? — негромко переспросила она.       — С видом на всё, — подтвердил он, и в его голосе прозвучало торжество человека, который понял, что крепость вот-вот падёт. — Так что скажешь, Путешественница? Составишь компанию «опасному преступнику» в его заточении?              Люмин вздохнула, чувствуя, как последние капли сомнения растворяются в горячем воздухе Порт-Ормоса.       — Надеюсь, ты взял с собой достаточно лесок для рыбалки, — сказала она, и в её глазах вспыхнул ответный, дразнящий огонёк. — Потому что, если там действительно скучно, я заставлю тебя тренироваться до седьмого пота.       Тарталья просиял так, словно только что выиграл главную битву в своей жизни.

***

      Через три дня они высадились на крошечном острове, где единственным признаком цивилизации была сонная рыбацкая деревушка да несколько бунгало, рассыпанных по склонам, утопающим в зелени пальм.              Их домик буквально завис на самом краю утёса. Внутри всё было пропитано солнцем и запахом дерева: две спальни, общая гостиная и… смежная ванная комната с дверями из обоих покоев. Занося вещи, Тарталья задержался в проёме. Его взгляд — оценивающий, откровенно довольный — скользнул по замку этой двери, прежде чем вернуться к Люмин. Она кожей почувствовала, как по спине пробежал горячий, колючий трепет. Это было слишком близко. Опасно близко.              Из окна тянуло плотным, солёным бризом. Оставшись одна, Люмин переоделась в то, что купила в порту почти в беспамятстве: лёгкую льняную рубашку молочного цвета, которая на ярком свету становилась коварно полупрозрачной, и короткую юбку из тяжёлого льна. Высокие разрезы по бокам при каждом шаге бесстыдно обнажали бёдра, ловя блики солнца на коже.              Когда она вышла на террасу, Тарталья уже ждал, небрежно облокотившись на перила. В простых светлых брюках из льна, которые мягко облегали бёдра, он казался воплощением спокойствия и безмятежности. Люмин краем глаза отметила, как ткань выгодно подчёркивает линию его ягодиц — крепких и упругих, привыкших к постоянному движению и предельным нагрузкам. Его рубашка была расстёгнута у ворота, а рукава закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья, иссечённые тонкими, едва заметными шрамами. Без привычных перчаток его кисти с плавными линиями вен казались удивительно… живыми. Эта мнимая уязвимость только усиливала их странную, почти животную притягательность.              Его взгляд, медленный и тягучий, прошёлся по ней с ног до головы, словно он заново изучал границы своей территории. Он надолго задержался на полупрозрачной ткани рубашки, жадно угадывая силуэт под ней, а затем скользнул к разрезам юбки, в которых при малейшем вздохе мелькала бледная кожа бёдер.       — Ну надо же, — прошептал он, и в его голосе зазвучал низкий, бархатный смешок. — Неужели ты специально подметила мою слабость к определённому фасону? Хотя… — он сделал короткую паузу, и его глаза снова метнулись к её ногам, — жаль, сегодняшний комплект явно не подразумевает бальных чулок.              Люмин ощутила, как под этим неприкрытым, раздевающим взглядом кожа начинает гореть, а воздух на террасе становится слишком густым для простого дыхания.              — Это просто удобно, — парировала она, тщетно пытаясь вернуть голосу прежнюю ледяную уверенность.              — О, я не сомневаюсь, — он медленно оттолкнулся от перил и сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию до критической. — Удобно для бега, для удара, для… манёвра. Я всегда ценил твою практичность.       Он замер всего в паре сантиметров, так что Люмин кожей ощутила исходящий от него жар.       — Я скучал по тому, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не замечаю, — выдохнул он ей почти в самые губы. — Это было невыносимо.              Он не стал дожидаться ответа. Тарталья прошёл мимо, намеренно задев её плечо тыльной стороной своей обнажённой кисти. Шероховатая, горячая кожа скользнула по тонкому льну рукава, и это мимолётное, почти случайное прикосновение оставило за собой полосу колючих мурашек, пробивших её до самого копчика. Он пах солёным ветром, раскалённым солнцем и чем-то металлически-чистым — опасностью, к которой Люмин тянуло вопреки всякому здравому смыслу.              Так начались их каникулы, но напряжение между ними прибывало с каждым часом, точно тяжелый тропический прилив. Удивительно, но главным союзником Тартальи в этом плане стала Паймон. Он очаровал её эффективно, с какой зачищал лагеря врагов: бесконечные запасы сушёного мяса из Снежной, обещания «лучшего в мире десерта» из кокосового молока и умение мастерски выкапывать самых жирных крабов из прибрежного песка сделали своё дело.       Паймон, обычно бдительная и острая на язык, теперь была слишком занята: она загорала на крошечном шезлонге, который Аякс умудрился где-то раздобыть, ловила мелких рачков в полосе прибоя и с упоением строила грандиозные замки из песка, украшая их ракушками. На двусмысленные взгляды и случайные касания Тартальи она практически не обращала внимания, лишь изредка бросая через плечо: «Эй, Тарталья, принеси Паймон ещё тот сок с зонтиком!».       Завтракая, он протягивал Люмин чашку кофе, и их пальцы встречались на мгновение дольше необходимого — достаточно, чтобы почувствовать сухой жар его кожи. Его большой палец как бы непроизвольно, медленно проводил по её костяшкам.       На пляже это превратилось в изысканную пытку. Паймон самозабвенно возводила очередную песчаную башню. Люмин заходила в воду под его тёмным, не скрывающим интереса взглядом. Девушка кожей чувствовала, как он буквально ощупывал её, пока мокрый лён рубашки послушно прилипал к спине и бёдрам, а солнце просвечивало сквозь ткань, рисуя глубокие, соблазнительные тени. Когда она выходила на берег, Тарталья молча протягивал ей полотенце, и его рука «случайно» задерживалась на её талии, скользя по влажному шёлку кожи сквозь липкую ткань.       Вечером на террасе он вызвался учить её чистить местных крабов. Тарталья встал сзади, почти вплотную, и обхватил её руки своими, направляя каждое движение. Его грудь едва ощутимо касалась её спины, а горячее дыхание щекотало шею, заставляя волоски на затылке вставать дыбом.              — Вот так, сильнее надави… чувствуешь панцирь? — Его голос вибрировал у самого её уха, низкий и хриплый. — Он должен поддаться…              Его пальцы властно сжимали её, и Люмин ловила себя на мысли, что готова полностью отдать ему этот контроль. Паймон, разомлевшая от солнца и сытного обеда, к этому моменту уже видела десятый сон в гамаке, оставив их одних под густым звездным небом.

***

             Тишину нарушал лишь мерный шепот прибоя и оглушительный стрекот цикад.       — Жарко, — наконец выдавила Люмин, просто чтобы разрушить это невыносимое молчание.       — И не говори, — его ответ прозвучал слишком многозначительно. Тарталья откинулся на спинку кресла. Лунный свет хищно очертил его обнажённое предплечье и напряжённые жилы на шее.              — Знаешь, что самое сложное в этом «отпуске»? — он повернул голову, и в темноте его глаза горели опасным голубым пламенем.       — Что? — спросила она, не в силах отвести взгляд от линии его челюсти.              — Удержаться и не напасть на тебя прямо здесь, — он произнес это с пугающей прямотой. — Потому что ты в этой чертовой рубашке, с этими разрезами… ты — ходячее нарушение всех моих планов на спокойствие, Люмин.              Люмин замерла. Внутри всё скрутило тугим узлом, а вниз живота ударила горячая, тягучая волна. Тарталья уловил девичье замешательство, мягко улыбнулся — улыбкой хищника, который знает, что добыча уже никуда не денется.              — Пойду, пожалуй, окунусь. Морская вода… охлаждает. — Он встал, на мгновение накрыв её своей широкой тенью. — Спокойной ночи, Люмин. И не забудь запереть свою дверь в ванную. Вдруг мне ночью вздумается… попить воды.              Он ушёл, оставив её одну с бешено колотящимся сердцем под рёбрами и кожей, чувствительной к малейшему дуновению ветра, с навязчивой, пленяющей мыслью: "а что, если не запереть?"