Часть 5: Осознание

      Люмин захлопнула дверь, и тишина комнаты тут же навалилась на плечи — тяжёлая и вязкая после того, что искрило между ними на террасе. В ушах всё еще звенело его: «...ходячее нарушение всех моих планов... Не забудь запереть дверь». Она замерла у ванной. Латунная ручка холодила ладонь, выбивая из оцепенения. Нужно просто повернуть ключ, один щелчок — и она в безопасности, как и положено разумному человеку.              Но пальцы не слушались.              Весь день Тарталья втягивал её в своё личное пространство, напористо и недвусмысленно. Каждое его «случайное» касание ощущалось ожогом, разливающимся невесомым покалыванием по всему телу. Тарталья дразнил: взглядом, который ощущался кожей явственнее солнца, интонациями, в которых за мягкостью проглядывала голая сталь. И было понятно со всей ясностью – он не притворяется, Люмин чувствовала. Его одержимость её близостью просто сводила с ума.              Но за этой жаждой, которую он уже не был в силах прятать, Люмин разглядела нечто иное. Там, в самой глубине его зрачков, сквозь азарт и чистую похоть, едва заметно пробивалось тепло — странная, почти неуместная нежность? Что-то гораздо более глубокое и опасное для них обоих, чем простое желание.              В памяти вспыхнуло его обнажённое предплечье — совсем рядом, почти касаясь её кожи. Она видела, как под тонкой кожей на его кисти перекатывается пульс. Его руки... Мысль прошила насквозь, обжигая до немоты: она хотела, чтобы эти сильные, смертоносные пальцы сжимали не кухонный нож и не панцирь краба. Ей было до боли необходимо, чтобы они впились в её бёдра, сминая ткань, рывком вжали её в его тело так, чтобы не осталось места даже для вдоха, чтобы с той же пугающей ловкостью, с которой он орудовал клинком, переместились под её рубашку, дразня и лишая воли.              «Архонты, меня заводят его руки...» — выдох скорее сорвался с губ, чем прозвучал в мыслях. По телу разлилась острая, сладкая тяжесть, а низ живота скрутило тугим узлом явственного и горячего желания. Люмин прижалась лбом к прохладному дереву двери, но это не помогало — внутри всё плавилось. Она хотела Аякса! Ей нужен был именно он — со всей его первобытной яростью, жадным интересом и этой невыносимой, душащей близостью. Это осознание принесло с собой странное, почти пугающее освобождение. Кровь закипала, а сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.              Люмин начала раздеваться — нервно, машинально, отбрасывая вещи в сторону. Тонкий лён упал под ноги, юбка скользнула следом. В ванной, залитой бледным, почти стальным лунным светом, её отражение казалось чужим: лихорадочный блеск глаз, сбивчивое дыхание, покрасневшая кожа. Впервые кто-то вызывает в ней столько чувств!              Чтобы хоть как-то унять этот зуд, она шагнула под душ, однако прохладные струи не принесли облегчения, напротив, вода сделала кожу невыносимо чувствительной. Каждая капля, стекающая по груди и бёдрам, казалась чужим прикосновением, лишь распаляя воображение. Теперь, закрывая глаза, она видела Тарталью слишком ясно, ощущала его эфемерные касания.              Люмин вышла из ванной, кутаясь в тяжёлое махровое полотенце. Голова всё еще кружилась от недавних мыслей, и она — то ли по инерции, то ли в порыве безрассудной честности — оставила дверь за собой приоткрытой. В спальню ворвался пар, по полу потянулся влажный след, а из глубины ванной доносился приглушенный всплеск воды, медленно уходящей в слив.              Она опустилась на край кровати, перекинув волосы через плечо. Мир за окном жил своей жизнью: стрекотали цикады, мерно шумел прибой. Но Люмин слышала только тишину, которая скопилась в коридоре за дверью. Плотную, наэлектризованную, полную невысказанных вопросов.       

***

             В это же время на берегу Тарталья на ходу избавлялся от одежды. Брюки полетели прямо на песок. Прохлада ночного моря была лишь слабой попыткой перебить тот пожар, что выжигал его изнутри. Он вошёл в воду с размаху, почти грубо, разбивая телом ровную гладь, и нырнул, надеясь, что соль и глубина выветрят из головы образ Люмин.              «Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт».              Всплыв через минуту, он откинул со лба мокрые пряди. Тарталья стоял по грудь в воде и не мигая смотрел наверх — туда, где на темном утёсе единственным маяком светилось окно их бунгало.              Весь день. Весь этот бесконечный, выматывающий день он медленно поджаривался в аду собственного желания.              Её наряд. Эта проклятая полупрозрачная рубашка, ставшая его персональным проклятием. Каждый раз, когда она оказывалась против солнца, ткань предательски исчезала, подсвечивая её тело насквозь. Он видел всё: острые лопатки, изящную линию позвоночника, опасный изгиб талии. На пляже, когда влага заставляла лён липнуть к коже, он едва заставлял себя дышать.              А эти чёртовы разрезы на юбке? Люмин могла называть это «практичностью» сколько угодно, но для него это было сродни объявлению войны. Каждый раз, когда край ткани взлетал, ещё выше обнажая полоску бедра, в его голове что-то с треском обрывалось. То, что он умудрился дожить до вечера и не сорваться, не вцепиться в неё прямо там, на песке или вечером на террасе, было настоящим чудом самообладания. Он весь день балансировал на грани, подавляя дикое, почти инстинктивное желание просто опрокинуть её на песок и наконец попробовать на вкус эту манящую кожу.              Он мысленно перебирал эти кадры, как чётки, и каждый был новым витком пытки. Он хотел сорвать с неё эту ткань, смять её в кулаке, почувствовать под ладонями жаркий, шёлк её кожи. Хотел заставить её содрогнуться не от прохладного моря, а от его собственных рук, сорвать с её губ не колкие фразы, а нечто более приятное слуху.              Вот она наклоняется за ракушкой. Движение плавное, текучее — настоящая кошка. Разрез юбки предательски расходится, обнажая полоску бедра, обхватывая в плотный плен её ягодицы, и лишая Тарталью возможности быть внимательным слушателем. Он кожей чувствовал эту недоступную нежность, воображение само дорисовывало тепло её кожи под кончиками пальцев.              Вот она входит в воду. Тонкий лён рубашки темнеет, мгновенно становясь прозрачным, превращаясь в бесстыдную вторую кожу. Он видел всё: как ткань облепляет каждый изгиб груди, как соски твердеют от холода, дерзко проступая сквозь мокрый лён. Тарталья стоял на берегу, впиваясь ногтями в ладони до крови, чтобы не сорваться. Он чувствовал себя чёртовым подростком в разгаре пубертата, у которого от одного вида девичьих ключиц темнеет в глазах. Это было унизительно и сладко одновременно: его, прославленного бойца, сильного война, Предвестника в конце концов, выворачивало наизнанку от примитивного, дикого желания наброситься на неё прямо здесь, повалить в прибой и сорвать эту мокрую тряпку. Одним Архонтам известно, каких усилий ему стоило сохранять видимость спокойствия, пока тонкая ткань его собственных брюк безнадёжно выдавала его реакцию на каждое её движение в волнах. Он буквально физически ощущал, как его распирает изнутри, превращая в тугую, дрожащую от перенапряжения струну.              Вот она смеётся над какой-то глупостью Паймон, запрокидывая голову. Солнце ласкает её горло, задерживаясь в глубокой впадинке у ключицы. Ему хотелось стать этим светом, заменить его собой. Впиться губами в эту нежную пульсирующую жилку, пройтись по ней языком, пробуя на вкус соль и тепло её кожи, и оставить чёткий, глубокий след зубами, чтобы пометить её как свою. Это было почти смешно: Тарталья, не в силах отвести взгляд от изгиба чужой шеи, ощущая, как внизу живота всё стягивается в тугой, горячий узел. Каждое её движение отзывалось в его теле глухими ударами тока, заставляя его проклинать и это солнце, и этот пляж, и собственное внезапное бессилие перед ней.              Её спокойствие и беспечность рядом с ним – Предвестником Фатуи и вечным соперником из Золотой палаты — действовала на него губительнее любого яда. Она расслабилась и доверилась ему.              «Ты уничтожаешь меня, даже не прилагая усилий, — думал он, с силой ударяя ладонью по воде. — Ты просто дышишь. Смотришь на меня этими своими невыносимо честными глазами, и я… я хочу не просто тебя. Я хочу выпить эту твою честность до дна. Хочу видеть, как она плавится и сменяется темнотой желания. Хочу слышать, как ломается твоё ровное дыхание под моими руками. Чтобы в ту секунду, когда я коснусь тебя там, где мне быть не должно, для тебя перестал существовать весь мир, кроме меня одного».              Он вспомнил, как учил её чистить краба. Как стоял за спиной, едва не касаясь её позвоночника грудью. Он чувствовал её тепло, ловил каждое мимолётное вздрагивание — и его руки едва не сорвались, мечтая не направлять её пальцы, а намертво вцепиться в её бёдра, притянуть к себе, заставить каждой клеточкой кожи почувствовать, до какого безумия она его довела, насколько он готов.              Он вспомнил, как учил её чистить краба. Как стоял за спиной, ощущая себя огромным, тяжёлым зверем рядом с ней. Он едва не касался её позвоночника грудью, и этот ничтожный миллиметр воздуха между ними казался раскаленным. Он чувствовал её тепло, ловил каждое мимолётное вздрагивание её лопаток — и его руки едва держались, чтобы не сорваться.                    Ему хотелось не направлять её пальцы, а намертво вцепиться в её бёдра, притянуть к себе так резко, чтобы она почувствовала его бешеный пульс и то, каким твердым он стал. Он хотел, чтобы она каждой клеточкой кожи ощутила, до какого животного безумия она его довела, насколько он — Предвестник, воин, убийца — сейчас беспомощен и слаб перед ней.              Но в этом ядовитом тумане похоти билась пугающая нежность. Глядя на её тонкую шею, на эти пушистые волоски у виска, он чувствовал дикое желание спрятать её от всего мира. Ему хотелось одновременно и вжать её в себя, заставляя задыхаться от его напора, и в то же время коснуться губами её затылка так осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Жгучая двойственность разрывала его на части: он хотел быть её защитником и главным грехом одновременно.              Оглушительно, как удар в гонг, пришла мысль, выбившая из головы весь остальной шум: ему мало этой ночи. Ему мало просто сорвать с неё одежду и утолить этот голод. Он хотел её всю — её волю, её свет, её завтрашний день и все последующие. Это была одержимость именно ей, той, кого он не сможет заменить никем другим. Никогда. Мысль ударила под дых сильнее любого врага, оставляя его стоять посреди ночного океана, совершенно безоружным перед этой девушкой.              Он вышел из воды. Капли стекали по телу, ледяной ночной ветер хлестал по коже, но Тарталья этого не чувствовал — внутренний пожар был сильнее. Полотенце осталось валяться на песке, забытое и ненужное. Каждая клетка его тела, каждый натянутый нерв буквально кричал об одном и том же.              «К чёрту эту вежливую дистанцию, полуулыбки и тихие попытки вдохнуть её запах. Я хочу её так, что это граничит с безумием. И не просто сейчас, не на одну ночь.».              Тарталья вошёл в номер, не включая свет. В полумраке его шаги были бесшумны. Перед дверью в ванную он замер. За тонким деревом сначала шумел душ, потом воцарилась тишина, а следом… тихие, осторожные шаги.              Люмин была там. В нескольких сантиметрах. Тарталья почти кожей чувствовал её присутствие: влажное тепло, запах мыла и её собственный, едва уловимый аромат звездной пыли и ветра. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в пальцах, но контроль остался там, на пляже, среди мокрого льна и случайных касаний. Его больше не существовало. Он медленно надавил на ручку – короткий, оглушительный в этой тишине щелчок — и дверь подалась.              «Твоя очередь, дорогая Люмин. Твоя очередь сгорать. Сдавайся или бейся — мне плевать. Но теперь ты будешь делать это только со мной».              Он переступил порог.

***

             Люмин замерла. Полотенце застыло в руках, а сердце, кажется, на мгновение просто перестало биться, прежде чем оглушительно ударить в самое горло. В проёме, на фоне тёмного провала комнаты, возник силуэт Тартальи. Он был бос, без рубашки, в одних низко сидящих брюках. Вода с мокрых волос дорожками стекала по шее, пересекала ключицы и терялась в жёстком рельефе пресса, хищно поблескивая в косом лунном свете. В этом полумраке он казался чересчур масштабным, почти нереальным, если бы не запах соли и тяжёлое, сбивчивое дыхание. Его глаза — два темных омута — мгновенно нашли её.              Тарталья не произнес ни слова. Просто стоял и смотрел на неё — на то, как она сидит на краю кровати, сжимая полотенце, с растрёпанными волосами и расширенными зрачками. Воздух в спальне мгновенно стал вязким, горячим, вытесняя кислород – нечем дышать. Он сделал шаг вперед, окончательно переступая черту. Дверь за его спиной закрылась с мягким звуком, отрезая их от всего мира.              Густую, звенящую тишину, в которой, казалось, можно было услышать движение лунного света, разрезал сонный, тонкий голосок:              — М-м? Люмин? Ты… Почему мокрый человек в дверях… — Паймон, свернувшаяся калачиком на диванчике в углу, приподняла голову, протирая глаз.              Тарталья замер хищником, пойманным ночью в свет огней. Взгляд, секунду назад пылавший голодом, метнулся к маленькой фигурке, затем — обратно к Люмин. Она сидела на кровати, окаменевшая, судорожно прижимая полотенце к груди, испугавшаяся.              Мысль пронеслась в голове Тартальи с быстротой молнии: «Убить. Нет, нельзя. Выбросить в окно. Сейчас же». Вместо этого он, не отрывая взгляда от Люмин, мягко, но безошибочно прикрыл дверь в её спальню, выходя во влажность и прохладу душевой. Щелчок замка прозвучал глухо, как приговор. За дверью послышалось неразборчивое бормотание, шуршание одеяла, а затем — мирный, доверчивый храп Паймон.              Тарталья облокотился лбом на прохладную поверхность двери. Дрожь желания сменилась яростной, удушающей фрустрацией. «Эта летающая консерва… Я её поселю в Снежной, у Дотторе, пусть он с ней разбирается…». Сладкая, невыносимая кульминация рухнула, оставляя горький привкус досады.              Душ он принял быстрый, почти брутальный. Ледяные струи били по плечам, но были бессильны против образа, выжженного на сетчатке: она, заворожённая, в луже лунного света. В паху болезненно, настойчиво дёрнулось, отзываясь на каждую вспышку памяти, и это чувство упущенной возможности почти сводило с ума. Тело, натянутое до предела, отвечало на холод лишь ещё более чёткой и мучительной пульсацией. Он стоял под водой, сжимая кулаки до белых костяшек, позволяя ярости выкипать внутри, пока она не превратилась в тлеющие угли.              «Завтра я верну всё в прежнее русло. Никаких взглядов, никаких случайных касаний. Завтра между нами снова будет только дружба и хорошие поединки», — он пытался убедить себя в этом, хотя внутри всё выло от протеста. Это была ложь, трусливая и прозрачная, необходимая ему как щит – чем сильнее он осознавал, что Люмин проросла в него глубже любого клинка, тем сильнее в нём вспыхивал иррациональный страх — воина оказаться безоружным. Если она — та единственная, кого нельзя заменить, значит, она — его единственная смертельная слабость. Появление Паймон подействовало как ушат ледяной воды, отрезвив его и напомнив, что он Предвестник, а не влюблённый мальчишка.              Он поразился тому, как легко он готов был наплевать на всё, лишь бы обладать этой девушкой. Ему проще было убедить себя, что всё нужно закончить ещё до начала, чем признать: он уже не принадлежит самому себе.              Накинув полотенце на бёдра и даже не потрудившись его закрепить, он с обжигающим чувством фрустрации и почти подростковой обиды потянулся к ручке. Он уже смирился с тем, что проведёт остаток ночи в своей холодной, одинокой постели, проклиная и себя, и «летающую консерву», и эту невыносимую девушку за дверью, которая одним своим существованием разрушила его тщательно выстроенный мир.              Щелчок. Дверь со стороны Люмин открылась.              Тарталья замер на пороге ванной. Девушка стояла в проёме в ночной рубашке из тончайшего шёлка, доходившая до середины бедра. Лунный свет, падавший из её окна, резал темноту, выхватывая детали: лихорадочный блеск глаз, влажный блеск нижней губы, огненно-рыжий румянец на щеках, пылавший даже в полумраке. Его собственный вид был не менее откровенным: полотенце небрежно свисало на бёдрах, открывая линию мощных косых мышц живота, уходящих вниз, в тень. Торс блестел от воды, вены на предплечьях и запястьях вздулись от напряжения, создавая под кожей рельефный, манящий рисунок.              Взгляд Люмин, прежде прикованный к его лицу, медленно, почти осязаемо, соскользнул вниз. Прошёлся по груди, прессу, задержался на том месте, где полотенце едва держалось, и наконец — на его руке, на этих самых венах. В её взгляде была такая голая, немедленная жажда, что у него перехватило дыхание. Она смотрела так, будто хотела попробовать его на вкус, слизать капли воды с его запястья, вдохнуть его запах и раствориться в нём. Он не сказал ни слова, тишина, густая и звонкая, почти осязаемая кончиками пальцев. Он давал ей выбор – последний, честный шанс. Она сделала шаг. Маленький, но уверенный босыми ногами по прохладному полу. Потом ещё один и вдруг остановилась. Сомнение, как тень, скользнуло по её лицу: «Вдруг я не так поняла? Может, слишком надумала себе…». Этот миг её неуверенности, этой хрупкой уязвимости, был для него невыносим.              Тарталья сорвался к ней стремительно, беззвучно, с грацией голодного зверя. За долю секунды преодолел оставшееся пространство, его руки — большие, горячие, с огрубевшими от оружия ладонями — впились в её бока, сминая тонкий шёлк рубашки. Его горячие губы впечатались в её полуоткрытые. Поцелуй получился нетерпеливым, жадным, первобытным, олицетворяющим всё то невысказанное влечение, что копилось в них весь этот бесконечный день.              Тарталья вбирал её губы в свои, терзая их, посасывая и требуя немедленной капитуляции. Его язык — горячий, влажный, по-хозяйски настойчивый — ворвался в её рот, исследуя каждый миллиметр, сталкиваясь с её собственным языком в яростном и сладком поединке. Он вел себя как в бою: не давая опомниться, выжигая пространство вокруг них своим невыносимым жаром.              Люмин вздрогнула всем телом, её пальцы впились в его мокрые плечи, скользя по рельефным мышцам. Внизу живота взорвалась сверхновая, разливая по венам жидкий огонь. Она не смогла удержать вырывающийся от наслаждения звук, издав тихий, сдавленный стон, который тут же утонул в его горле. Этот звук, полный глубокого, шокированного наслаждения, обжёг Тарталью дотла, уничтожая последние крохи его легендарного самообладания. Она чувствовала, как его ладони скользнули ниже, на бёдра, притягивая её ближе, вжимая в его твёрдое, раскалённое тело, чтобы она ощутила всю степень его готовности.              И Люмин ответила. Ей до безумия, до дрожи в коленях нравился этот его напор, эта хищная уверенность, от которой кружилась голова. Но в ту же секунду, когда его зубы коснулись её нижней губы, в её сознании вспыхнула шальная, опасная мысль. Ей было мало просто покориться Предвестнику Фатуи. Ей хотелось большего – увидеть, как этот вечный боец, это стихийное бедствие, сам сломается от собственной жажды. Ей хотелось подчинить его себе — заставить его, скулящего от вожделения, уткнуться лицом в её колени, умоляя о касании.              Люмин запустила пальцы в его мокрые рыжие волосы, с силой потянув на себя, жадно перехватывая инициативу. Она ворвалась в его рот, дразняще посасывая его язык и мягко, дразняще вылизывая нёбо. Ей хотелось чувствовать, как этот опасный, всегда контролирующий ситуацию мужчина плавится под её руками. Она кожей ощущала, как его «точность» захлёбывается хаосом, как его дыхание становится рваным и хриплым.              Когда она прикусила его нижнюю губу, Тарталья издал низкий, гортанный звук — не то рычание, не то стон поражения. Его ладони, до этого сжимавшие её бёдра, рванулись вверх, под тонкий шёлк ночной рубашки. Он больше не мог терпеть преграду в виде ткани. Его горячие, шершавые пальцы коснулись её голых ягодиц, сминая кожу, приподнимая и вжимая Люмин в себя так плотно, что она почувствовала каждую деталь его пульсирующей, запредельной готовности сквозь тонкое полотенце. В этот момент он окончательно перестал быть Предвестником. Он был просто мужчиной, который был готов сжечь этот мир ради того, чтобы эта девушка продолжала делать с ним то, что она делала прямо сейчас.              Тарталья подхватил её под бёдра единым, мощным движением. Люмин ахнула, когда её ноги сами собой обвили его торс, и осознание собственного отсутствия белья обожгло её почти так же сильно, как его вспыхнувший взгляд. Он почувствовал это мгновенно: горячую влажность, пачкающую его кожу. В мозгу Предвестника красной вспышкой пронеслась мысль: «Она пришла так специально».              — Ты посмотри, какая ты мокрая, — выдохнул он ей в самые губы, его голос вибрировал от низкого рычания. — Так сильно ждала меня, принцесса? Вся течёшь… для меня.              Его щёки полыхнули густым румянцем от собственной откровенности, но он не отвёл глаз, наслаждаясь тем, как Люмин вспыхнула в ответ и лишь крепче сжала его бока коленями.              Он вынес её из душной ванной и толкнул дверь в свою спальню. Несмотря на то, что внутри него всё буквально выло от жажды немедленно взять её, он опустил её на простыни с поразительной аккуратностью, будто драгоценный трофей. Тарталья выпрямился, давая ей возможность увидеть его в холодном, серебристом свете луны. Движением бедра он сбросил мокрое полотенце. Люмин затаила дыхание. Он был великолепен: атлетичный, поджарый, с рельефными мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Его член, налитый, правильной формы, нетерпеливо пульсировал, а крупная головка уже блестела от капель предэякулята.              Тарталья опустился на кровать, нависая над ней всей своей тяжёлой, горячей массой. Он коротко, почти дразняще мазнул по её распухшим губам, а затем начал спускаться ниже. Его поцелуи стали тяжелее, превращаясь в требовательные укусы. Он двигался по шее, задерживаясь на ключице, посасывая нежную кожу до появления отметин, которые завтра напомнят ей, кому она принадлежит. Тонкая сорочка стала мешать, ограничивать, злить. Тарталья не стал возиться с бретельками: его пальцы вцепились в вырез, и он с глухим рычанием рванул шёлк. Ткань капитулировала с влажным треском, расходясь пополам и открывая его жадному взгляду желанное тело.              Он замер на секунду, любуясь контрастом её белой кожи и смятых простыней, прежде чем припасть к её груди. Он захватил сосок губами, медленно и мучительно вылизывая его, пока тот не стал твёрдым, как жемчужина. Тарталья сжал его зубами — ровно настолько, чтобы Люмин выгнулась под ним, ловя ртом воздух, а затем переключился на вторую грудь, лаская её ладонью и губами одновременно. Спускаясь всё ниже, он прокладывал путь языком по впадинке живота, оставляя за собой дорожку из обжигающей влаги. У самого лона он остановился. Поднял на неё взгляд — хищный, предвкушающий, полный тёмного, первобытного голода. Будто он и правда собирался её съесть.              — Я хочу попробовать тебя на вкус всю, — прошептал он, раздвигая её бёдра с такой силой, что Люмин почувствовала себя совершенно беззащитной.              Когда его лицо оказалось между её бёдер, Люмин почувствовала его горячее дыхание. Тарталья не стал медлить, приникнув к ней, сначала осторожно пробуя кончиком языка её влажность, а затем, издав гортанный звук удовольствия, нетерпеливо накрыл её клитор губами.              Он работал языком уверенно и широко, чередуя глубокие, вылизывающие мазки с резкими, точечными ударами прямо в центр её наслаждения. Он посасывал её, заглатывая её плоть, пока Люмин не начала бессвязно стонать, вплетая пальцы в его рыжие волосы и прижимая его голову к себе. Тарталья чувствовал, как её бёдра дрожат, как она плавится под его напором, и это зрелище доводило его до предела. Сам Тарталья был на грани. Его собственный член, ставший каменным и невыносимо тяжёлым, пульсировал, пачкая живот предэякулятом. Каждое её содрогание отзывалось в его паху мучительным толчком, но он продолжал истязать её ласками, наслаждаясь своей властью над её удовольствием. Тарталья шумно, рвано выдохнул, когда её пальцы обхватили его запястье.              — Твои руки... — сорвалось с её губ вместе с прерывистым стоном. — Я хочу чувствовать их внутри.              Он вошел в неё сразу двумя пальцами, глубоко и властно, чувствуя, как мягкие, податливые стенки послушно расступаются, обхватывая его жаром. Тарталья развёл пальцы внутри, растягивая её, и в ту же секунду накрыл её клитор языком, возобновляя свои терзающие, ритмичные ласки. Люмин окончательно потеряла связь с реальностью. Она металась по подушкам, беспорядочно и громко вздыхая, кусая собственные губы в тщетной попытке заглушить крики, которые могли разбудить спящую в соседней комнате Паймон. Но эта вынужденная секретность и откровенные, влажные звуки их близости лишь сильнее раздували совместный пожар.              Тарталья нащупал внутри неё чувствительное место, и когда его пальцы начали целенаправленно толкаться в эту точку, Люмин выгнулась дугой. Её влагалище отозвалось мощными, ритмичными спазмами, буквально засасывая его пальцы глубже, пытаясь удержать их. Её руки лихорадочно метались по собственному телу: она сжимала свои соски, оттягивая их до сладостной боли, то прижимала ладони к губам, то снова вцеплялась в плечи Тартальи, оставляя на них красные полосы от ногтей.              — Да, вот так, принцесса... — прохрипел он ей в бедро, не прекращая пытки. — Посмотри на себя. Ты сходишь от меня ума.              Он чувствовал каждый толчок её пульса своими пальцами, видел, как её тело содрогается от подступающего пика, и это зрелище доводило его до исступления. Его собственный член теперь был настолько напряжён, что кожа на нём казалась тонкой, как пергамент, а предэякулят уже во всю сочился вниз по стволу. Тарталья подтянулся выше, не вынимая пальцев, и навис над ней, тяжело и рвано дыша. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас плескалось такое количество нежности, смешанной с животной жаждой, что Люмин на секунду задохнулась.              — Готова? — прохрипел он, вглядываясь в её лицо. — Люмин, я... могу?              Люмин не дала ему закончить – рванула его за влажные рыжие волосы, притягивая к себе и обрывая вопрос глубоким, властным поцелуем. Она соскользнула с его пальцев и тут же обвила ногами его талию, прижимаясь разгорячённым лоном к его налившемуся, сочащемуся члену.              Тарталья всё понял без слов. Упершись одной рукой рядом с её головой, он не разрывал поцелуя, а второй — твёрдо и уверенно — направил головку к её входу. Придержав её бедро, он начал медленное, тяжёлое движение. Люмин резко втянула воздух, её мышцы непроизвольно сжались, когда он начал протискиваться внутрь, заполняя её собой. Тарталья тут же замер, ловя малейшую тень боли на её лице.              — Очень давно... — выдохнула она, кусая губу. — Пожалуйста, помедленнее.              Для него это было пыткой. Тело требовало сорваться в галоп, вколотиться в неё до самого основания, до звенящих тяжёлых яиц, но, увидев мимолетную неуверенность в её широко распахнутых глазах, он усмирил бушующий внутри пожар. Ему хотелось, чтобы она наслаждалась каждым миллиметром его присутствия.              Чтобы отвлечь её, он приник к её уху, прикусывая мочку и вылизывая чувствительную кожу за ним. Люмин отозвалась сладостным стоном и сама, неосознанно, чуть подалась вперёд, насаживаясь на него глубже. Тарталья победно ухмыльнулся: он нашел новую зону её чувствительности и был готов использовать её по полной.              Когда она окончательно привыкла к его размеру, он начал медленные, тягучие фрикции. Он смотрел прямо ей в глаза, видя в них под полуприкрытыми веками отражение собственного безумия. Её тело было для него произведением искусства — он гладил её со всей жаждой исследователя, сминая грудь и очерчивая пальцами линию бёдер, будто запоминая её на ощупь.              Но когда Люмин сама начала толкаться навстречу, требуя большего, контроль Тартальи окончательно рухнул. Он издал гортанный звук, похожий на рык радости, и перешёл к активным движениям. Он трахал её с оттяжкой — вбивался до самого упора, до глухого стука плоти о плоть, а затем выходил почти полностью, заставляя её стонать от внезапной пустоты и вновь насаживаться на него с удвоенной силой. Люмин поплыла. Она больше не пыталась контролировать голос, её вскрики становились всё громче и откровеннее. Её руки лихорадочно блуждали по его торсу, оставляя длинные красные царапины на его плечах и спине, впиваясь ногтями в рельефные мышцы.              Тарталья перехватил её ноги, закидывая их себе на плечи для лучшего обзора и фиксации, и разогнался до предела. Он таранил её нещадно, мощными, выверенными толчками. Глядя на её лицо — блаженное, восторженное, искаженное первой волной экстаза — он понял, что это лучший секс в его жизни. И он не собирался останавливаться, пока они оба не сгорят в этом пламени дотла.              Оргазм накатывал неумолимо, как штормовая волна, сметая остатки сознания. Люмин сжимала его плоть внутри себя всё сильнее, её стоны становились отрывистыми, глубокими, переходящими в хриплый шёпот. Тарталья чувствовал, как его собственное тело предательски вибрирует от перенапряжения; он до боли стиснул зубы, молясь всем Архонтам сразу, чтобы не позорно не спустить первым, не лишить её этой сладкой агонии. Они рвано, в едином ритме сменили позу, завалившись на бок. Тарталья прижался к её спине, не разрывая единения, и его рука нашла её клитор. Он начал массировать его — быстро, интенсивно, на грани с болью. Люмин задохнулась, голова её откинулась ему на плечо. Чтобы открыть ему лучший доступ, она инстинктивно подала таз назад, меняя угол.              И в этот момент мир для Аякса сузился до одной точки. Он начал попадать прямо туда, в самый центр её удовольствия, где хватало пары глубоких, прицельных движений, чтобы выбить почву из-под ног.              — Аякс... — её голос сорвался на мольбу. — Я сейчас...!              И она кончила. С его настоящим именем на губах, растягивая каждый слог в бесконечном, вибрирующем стоне. Тарталья почувствовал, как стенки её влагалища начали сокращаться мощными, ритмичными импульсами, буквально высасывая из него жизнь. Это было слишком прекрасно, чтобы сопротивляться. Его хватило ещё на несколько мощных, сокрушительных толчков. Он загнал член максимально глубоко, вжимаясь в неё так, будто хотел стать с ней единым целым. С его губ сорвался низкий, бархатный и бесконечно глубокий стон — прямо ей в ушко, обжигая кожу горячим дыханием. Он изливался в неё долго, толчок за толчком, чувствуя, как Люмин снова задрожала, накрытая новой волной экстаза от его близости. В этой тишине, нарушаемой лишь их загнанным дыханием, больше не было Предвестника и Путешественницы. Были только двое, нашедшие друг друга в лунном свете далёкого острова.              Они замерли, сплетённые, дрожащие, оба покрытые испариной, их тяжёлое дыхание было единственным звуком в комнате, кроме далёкого прибоя. Тарталья не спешил разрывать их физическую связь. Он лежал на спине, позволяя Люмин уютно устроиться на его груди, и чувствовал, как её сердце постепенно замедляет свой бешеный бег, подстраиваясь под его собственный ритм. Он лениво перебирал её волосы, запутавшиеся и влажные. В голове было непривычно пусто и чисто — ни планов, ни интриг, ни жажды битвы. Только это правильное чувство тяжести её тела на своём.              — Знаешь, — нарушил он тишину, и его голос, всё ещё хриплый, прозвучал в полумраке комнаты неожиданно приземлённо. — Я ведь действительно собирался завтра сбежать на тренировку до рассвета. Сделать вид, что ничего не изменилось.              Люмин приподняла голову, опираясь подбородком на его грудь. В её глазах, ещё затуманенных недавним удовольствием, промелькнула насмешка.              — Трус, — тихо выдохнула она, не меняя позы.              Тарталья усмехнулся, и эта усмешка была искренней, без привычного налета дерзости.              — Самый настоящий. Сразиться с Осиалом проще, чем признать, что я больше не могу просто... уйти.              Он на мгновение замер, глядя в потолок, а затем перевёл взгляд на неё, серьёзный и прямой.       — Я не умею в «идиллию», Люмин. Моя жизнь — это вечная зима и кровь на снегу. Но если ты готова к тому, что я буду кусаться, ревновать и периодически сводить тебя с ума своей работой... то я, кажется, готов попробовать не строить между нами стен.              Люмин молчала несколько секунд, кончиками пальцев обводя шрам на его плече.              — Стены всё равно рухнули, Аякс. – Она прижалась ухом к его груди, слушая его сердце. — Мне не нужна идиллия. Мне нужен ты. Весь, со своими демонами и своим Гнозисом. Просто не пытайся больше решать за меня, что мне чувствовать.              Тарталья крепче прижал её к себе, закидывая ногу на её бёдра и окончательно замыкая их в этот кокон.              — Договорились. Но завтра утром... — он сделал паузу, и в его голосе снова проснулись знакомые искорки, — завтра утром объясняться с Паймон будешь ты. Я официально объявляю это своим единственным поражением за неделю.              Люмин тихо рассмеялась, и этот звук стал финальной точкой в их долгой игре. Ночь за окном была тихой, и впереди у них было ещё несколько часов до рассвета — времени, которое принадлежало только им двоим, без титулов, миссий и обязательств перед миром.