Глава 1: Один в шкуре зверя

Сознание врезалось в реальность, как копье — резко, болезненно, без предупреждения. Не было плавного всплытия из темноты, только оглушительный удар осознания во все уголки разума. Григорий пришел в себя сразу и весь. Но то, в чем он очнулся, было чудовищным сном наяву. Первым был запах. Густой, теплый, незнакомый. Он не просто витал в воздухе — он был частью воздуха, частью земли, частью него самого. Запах кожи, не мытой человеческим мылом, а пронизанной потом и чем-то звериным, мускусным. Запах пыльной, выгоревшей травы, горькой полыни и медной крови, будто пропитавшей саму почву. Григорий задышал ртом, и вкус этого мира заполнил его — дикий, солоноватый, чужой. Он заставил себя открыть глаза. Веки были тяжелыми, словно сделанными из старой кожи. Над ним раскинулось небо, от которого перехватило дыхание — не закатное, а предрассветное. Оно было цвета темного синяка, по которому уже плыли первые багровые полосы. И посреди этой пугающей красоты висели две луны: одна, большая и холодная, сияла мертвенным сине-зеленым светом; другая, меньшая, у самого горизонта, была кроваво-красной и казалась горячей на ощупь. Воздух был теплым и двигался — не ветром, а долгим, тяжелым дыханием самой степи. Он попытался сесть. Мышцы отозвались рывком нечеловеческой силы, но движение было неуклюжим, чужим, лишенным привычной грации. Его ладонь уперлась в землю. Ладонь? Нет. Григорий посмотрел вниз и замер. Конечность, на которую он опирался, была покрыта жесткой, свалявшейся щетиной грязно-бурого цвета, местами собранной в грубые колтуны. Кожа под ней просматривалась темная, толстая, как старый ремешок. А вместо пальцев — мощные, сжатые в подобие кулака пальцы, оканчивающиеся толстыми, грязновато-желтыми когтями-копытцами. Ужас, холодный и тошнотворный, поднялся от живота к горлу. Он издал звук — хриплое, горловое хрипение. Паника забилась под этой новой, ужасной кожей. Он рванулся, встал на ноги — на мощные, согнутые в странных суставах задние конечности, такие же покрытые щетиной, с такими же копытами. Его тень, длинная и уродливая, легла на землю в свете двойных лун. Он оглядел себя. Бочкообразное, тяжелое туловище. Широкая грудь, обвисший, массивный живот. Плечи, будто вырубленные топором из дуба. Вся эта конструкция плоти и кости была голой, лишенной даже подобия одежды, и дышала грубой, животной силой. Он был не просто не человеком. Он был… свинообразным. Кабаном-оборотнем. Монстром. Стремглав, почти падая от непривычного центра тяжести, он побрел вперед, отыскивая взглядом хоть какую-то воду. В сотне шагов, в низинке, лежала большая лужа — остаток недавнего ливня. Григорий рухнул перед ней на колени (суставы хрустнули непривычно), зачерпнул воду… и увидел. Морда. Длинная, с мощной, выступающей вперед нижней челюстью, из которой торчали изогнутые вверх желтые клыки. Влажный, розовато-серый пятачок, который сейчас нервно вздрагивал. Маленькие, глубоко посаженные глазки, в которых теперь светился чисто человеческий, леденящий ужас. Большие, лопушистые, покрытые редкой щетиной уши. От всего существа веяло дикостью, силой и тупой, нерассуждающей яростью. Кабан. Орк? Тролль?.. — бессвязно метались мысли, пытаясь найти хоть какую-то логику в этом кошмаре. Он помнил. Помнил себя. Григорий. Тридцать восемь лет. Офисный менеджер. Давление, стресс, боль в груди за рулем в пятничной пробке, потом — резкая, разрывающая боль, потеря управления, удар… и темнота. А потом — это. Эта степь. Это небо. Это тело. Он был заперт в теле зверя. Один. Бесконечно один. Ветер, нараставший с востока, донес до него новые запахи — далекие, но отчетливые для его нового, невероятно острого нюха. Цветение какого-то ночного чабреца. След крупного грызуна, пробежавшего здесь час назад. Метка хищника — резкая, пугающая. Запах разлагающейся плоти где-то далеко-далеко. Он втянул воздух, и мир расслоился для него на десятки ароматических карт, каждая — со своей историей. Это было и ужасно, и восхитительно. Он поднялся и, тяжело переваливаясь, взобрался на ближайший высокий холм. И застыл. Степь. Она простиралась до самого горизонта, до края того странного, двойного неба. Это была не русская, не знакомая ему равнина. Это был Калимдор. Название всплыло из глубин нового сознания, как обломок разбитого кувшина. Бескрайнее море желто-бурой, выжженной солнцем травы, которая сейчас колыхалась в предрассветном ветре, и ее движение напоминало дыхание спящего гигантского зверя. Одинокие, корявые деревья с голыми, скрюченными ветвями тянулись к небу, будто моля о пощаде или угрожая ему. Вдалеке, на западе, зубчатым черным гребнем вставали горы, а на востоке земля уходила в плоскую, туманную даль. Ветер гудел в ущельях, и этот гул был единственным звуком, кроме звона в его собственных ушах. Ни огней, ни дорог, ни признаков разума. Только первобытная, жестокая, подавляющая своей масштабностью красота. Мир, который не знал его. И в котором он был чужим вдвойне — чужой разум в чужой плоти. Отчаяние, острое и физическое, сжало его новую, могучую грудь. Он закричал. Из его глотки вырвался не человеческий вопль, а хриплый, яростный рев, полный боли и непонимания. Звук потерялся в просторе, не встретив ни отклика, ни эха. Его проигнорировали. Григорий рухнул на колени, и его взгляд, против воли, упал вниз, туда, где между мощных, покрытых щетиной бедер свисала часть его нового существа, окончательно хоронившая в нем человека. Половой орган. Он не был просто увеличенной или измененной версией человеческого. Это была иная конструкция. В состоянии относительного покоя он все равно выглядел внушительно — толстая, плотная плоть темно-свинцового, почти синеватого оттенка, пронизанная рельефной сеткой сосудов. Кожа на ней была грубой, бугристой. Но самое чужеродное — это форма. Кончик был не округлым, а заостренным, словно головка костяного шипа, а у основания, в складке кожи, угадывалась твердая, костяная структура — бакулюм. Все это вместе производило впечатление не инструмента для наслаждения, а примитивного, биологического орудия для грубого акта продолжения рода, лишенного какого-либо намека на нежность или сложность. Это было завершающим штрихом в картине его превращения. Он был зверем. Внутри и снаружи. В голове что-то щелкнуло. Не мысль, а обрывок, клок чужой памяти, прорвавшийся сквозь плотину его человеческого «я». Имя. Не его. То, что принадлежало прежнему хозяину этого тела. Гарз. С этим именем пришла и скудная, простая, как удар дубины, информация. Изгой. Одинокий. Жил на окраине. Не принятый до конца. Сила есть, ума… маловато. Погиб от чего-то. А может, его сознание просто стерлось, уступив место новому. Ощущения от того сознания были простыми: постоянный, гложущий голод в животе, тупая, фоновая злоба на весь мир и смутные, тяжелые позывы плоти. «Я не Гарз! — взревело внутри Григория человеческое начало. — Я — человек! У меня было имя, лицо, жизнь!» Но его тело лишь фыркнуло, и из ноздрей вырвались клубы пара. Оно не понимало метафизики. Оно понимало голод. Живот, огромный и обвисший, издал громкое, требовательное урчание. Инстинкты, вшитые в эту плоть, оказались сильнее хрупкой человеческой самоидентификации. Ему нужно было есть. Искать воду. Выживать. Григорий-Гарз поднял морду. Предрассветный ветер нес прохладу и обещание невыносимой дневной жары. Он был один. Совершенно один в бескрайней степи под двойными лунами, в теле, которое одновременно было крепостью и тюрьмой. Впереди не было стойбища, не было сородичей, не было даже намёка на спасение или понимание. Только бескрайний Калимдор, его законы и его безжалостная воля к жизни. Он сделал шаг. Потом еще один. Его массивное тело, несущее в себе клубок человеческого страха и звериных инстинктов, двинулось навстречу багровеющему рассвету. Путь в никуда только начинался. И первым испытанием было не сражение с монстрами, а сражение с самим собой — с этим телом, с его нуждами, с его ужасающей, животной правдой. Он шёл, чувствуя, как его новый, чуждый орган тяжело покачивается при каждом шаге, напоминая о том, кем — или чем — он стал.