Глава 1. Пробуждение и отрицание.

Петунья уже который день приходила навещать сестру. С момента трагедии в семье Эванс прошло две недели. В первый день одна из медсестёр, погладив Петти по голове, сказала, что Лили просто спит и обязательно проснётся. Позже, подслушав разговор родителей с врачом, Петунья узнала другое: сестра могла так и не открыть глаза. Они приходили с мамой каждый день, хотя с каждым разом надежда в их глазах медленно иссякала. Лили лежала на белых простынях, неподвижная и слишком тихая. О том, что она жива, напоминали лишь медленно поднимающаяся грудь и едва ощутимое тепло кожи. Петунья смотрела и считала это своим наказанием: «Если бы я промолчала». Она не позволяла себе отвести взгляд, потому что именно она должна была смотреть.

***

Сознание возвращалось неохотно. Ощущением, что что-то давно забытое снова заняло своё место. Мысли приходили медленно, накладываясь друг на друга, не успевая сформироваться. Было холодно и неудобно, но открыть глаза не получалось. Мир существовал где-то рядом. Я распознавала его в приглушённых голосах, в скрипе шагов за дверью, в ровном, настойчивом шуме, который позже пойму как биение собственного сердца. Собрав остатки сил, я попыталась вдохнуть. Это оказалось ошибкой: вдох вышел слишком глубоким, воздух обжёг горло. Пальцы дрогнули, не сразу подчиняясь, и вместе с этим пришло первое ясное осознание — это не мои руки. Открыть глаза удалось не сразу. Свет оказался слишком ярким и заставил снова зажмуриться. Внутри поднялась паника. Первая оформленная мысль прозвучала отчётливо и холодно: это не сон. Двигаться не получалось. Тело было тяжёлым и чужим, не отвечало на попытки приказать ему пошевелиться. Зрение оставалось мутным, словно я смотрела через грязное стекло. В какой-то момент вокруг началось движение: голоса стали громче, расплывающиеся пятна света сменяли друг друга. Я попыталась что-то сказать, открыть рот, и не смогла. Паника накрыла сознание окончательно, и мир снова погас.

***

Я наблюдала жизнь маленькой девочки по имени Лили Эванс. Образы мелькали слишком быстро, будто кто-то нарочно поставил их на ускорение. Чем больше я смотрела на её жизнь, тем сильнее расстраивалась. Когда всё закончилось, я осталась одна в тишине и темноте собственного сознания. В голове путались воспоминания сразу двух жизней, и ни одна из них не хотела уступать место другой. Одна принадлежала мне. Лили Адлер — двадцатидвухлетняя девушка из двадцать первого века, недавно получившая диплом архитектора, со своей историей, привычками и будущим. Другая была чужой. Лили Эванс — девятилетняя девочка из далёкого прошлого, будущая мать героя магической Великобритании. Я не понимала, как оказалась в этой ситуации в прошлом, да ещё и не в своём мире, в теле героини истории, которую когда-то считала вымышленной. Истории о мальчике со шрамом в виде молнии на лбу. И даже не просто одной из многих, а той, без которой этот мальчик никогда бы не появился на свет. Меня накрывала истерика. Я не хотела быть здесь. Не хотела быть ею. Не хотела знать, чем всё закончится. Почему я не могла просто умереть, как все нормальные люди?

***

Второе пробуждение далось легче. Картинка перед глазами всё ещё плыла, но уже была различимой. Я могла шевелиться. Попыталась сесть, получилось только с восьмого раза. Медленно повернув голову, я осмотрелась. Небольшая палата на троих, но по отсутствию личных вещей было ясно, что сейчас я здесь одна. Интерьер утопал в белом — стены, потолок, постель. От этого однообразия у меня нервно дёрнулся левый глаз. От палаты взгляд перешёл к телу, которое теперь принадлежало мне. Я осторожно откинула одеяло и увидела больничную робу — белую, в мелкий голубой горошек. Подняла руку: обычная детская ладонь. Ниже — худые ноги с разбитыми коленями. В последнюю очередь я коснулась головы. Она была туго забинтована, но даже так было ясно — девочку побрили налысо. Я просидела так недолго, беззвучно открылась дверь в палату. Вошла медсестра, остановилась на пороге и замерла, глядя прямо на меня. В следующую секунду её лицо изменилось, словно она увидела нечто невозможное. — Лили? — осторожно позвала она. Я хотела ответить. Но язык словно прилип к нёбу, а из горла вырвался лишь хриплый, невнятный звук. Медсестра тут же оказалась рядом, нажимая кнопку вызова и укладывая меня обратно на подушки. — Всё хорошо, милая, — сказала она слишком быстро. — Ты просто лежи, ладно? В палате стало тесно. Кто-то вошёл следом, голоса наложились друг на друга, вспыхнул яркий свет. Мне задали простые вопросы, но ответы путались в голове. Я кивала, моргала, пыталась сосредоточиться на чьём-то лице. Потом я увидела их. Женщина со светлыми волосами и ярко-зелёными глазами, покрасневшими от слёз, прижала ладонь ко рту и смотрела на меня с непонятной, пугающей смесью надежды и страха. Рядом с ней замер высокий мужчина с каштановыми волосами и карими глазами, словно не доверяя собственному зрению. Строгий офисный костюм сидел на нём неуместно, будто он так и не успел переодеться после работы. Чуть в стороне стояла девочка. Высокая для своего возраста, с длинными светлыми волосами и карими глазами точь-в-точь как у отца. Теперь моя старшая сестра. Петунья Эванс. Она не бросилась ко мне и не заплакала. Просто смотрела напряжённо, будто не знала, как правильно реагировать. — Она очнулась, — сказал кто-то. — Реакции есть. Сознание ясное… насколько это возможно. Слова доносились обрывками, словно сквозь воду. Мама — Роза Эванс, осторожно взяла меня за руку. Её пальцы дрожали. — Лили, — прошептала она. — Ты нас слышишь? Я попыталась ответить. Получилось только моргнуть. Рядом появился врач. Высокий мужчина в светлом халате, с усталым лицом и слишком внимательным взглядом. Он остановился у кровати, не приближаясь сразу, давая мне время привыкнуть. — Лили, — сказал он спокойно. — Меня зовут доктор Хилл. Ты меня слышишь? Я кивнула. Движение вышло неловким, но он заметил. — Хорошо, — кивнул он в ответ и сделал пометку в карте. — Ты знаешь, где находишься? Я открыла рот. Звук снова не получился. Горло будто сжалось изнутри. Доктор не стал торопить, только жестом показал медсестре подать воды. Несколько капель коснулись губ, этого оказалось достаточно, чтобы стало легче дышать. Я кивнула неуверенно. — В больнице, — продолжил он сам. — Верно. А ты знаешь, какой сегодня день? Я замерла. Ответа у меня не было — ни правильного, ни неправильного. Доктор внимательно наблюдал за мной, затем снова сделал пометку. — Ничего страшного, — сказал он ровно. — Память может возвращаться постепенно. Это нормально. Он задал ещё несколько вопросов: моё имя, возраст, узнаю ли я людей в палате. На простые вещи я отвечала кивками или короткими звуками. Когда его взгляд на секунду задержался на Петунье, мне показалось, что он заметил больше, чем должен был. — Реакции сохранены, — произнёс он, обращаясь уже к родителям. — Сознание ясное, но ослабленное. Речь может восстановиться не сразу. В ближайшее время ей нужен покой. Мама снова сжала мою руку. Папа — Эдвард Эванс выдохнул так, словно только сейчас позволил себе дышать. Доктор наклонился ближе и посмотрел мне прямо в глаза. — Ты молодец, Лили, — сказал он тихо. — Самое трудное ты уже сделала. Я посмотрела на него с сожалением. Я не Лили.