Глава 2. Воспоминания и знакомство с новым домом.

С момента моего пробуждения прошла примерно неделя. Всё это время меня не покидало ощущение надвигающейся бури, будто что-то неизбежное уже выбрало момент. Я могла медленно ходить, строить простые предложения; язык давался легко, благо знание осталось от предыдущей владелицы тела. Но на самом деле меня здесь не было. Я ела, отвечала, автоматически выполняла просьбы. Мысли всё время возвращались к одному и тому же. За эту неделю я наконец смогла разложить по частям жизнь и смерть Лили Эванс. И, если честно, я до сих пор не понимала, что должна чувствовать, заняв её место. Эта Лили совсем не была той, что описывалась в фильмах и книге. Девочка была замкнутым и не особо общительным ребенком. У нее не было друзей, кроме каноничного Северуса Снейпа. Большую часть времени Лили проводила с книгами. Но не учебниками, как можно было подумать, а сказками. Историями про принцесс и принцев-спасителей, которые ей настойчиво подсовывала Роза. За пределами школьной программы девочка почти ничего не умела и ничем особенно не интересовалась, словно от неё и не ждали большего. Семья тоже оказалась не такой, какой я её помнила по книгам. Лили здесь не была всеобщей любимицей. Роза относилась к ней с искренней, но странной любовью с примесью жалости, будто с девочкой было что-то не так. Эдвард же… Эдварду было всё равно. Всё его внимание принадлежало Туни. Лили для него была чем-то второстепенным, незаметным, как предмет интерьера, который просто стоит на своём месте. Хотя так было не всегда. До первого магического выброса он относился к девочке тепло, можно даже сказать, по-отцовски. Потом в его взгляде появилось раздражение, а через некоторое время равнодушие. И это равнодушие оказалось для маленькой девочки куда страшнее. В целом семья Эванс была самой обычной. Эдвард работал в строительной фирме и возвращался поздно, усталый и немногословный. Девочки учились в обычной государственной школе неподалёку, той самой, где никто не ждал от тебя ничего, кроме тишины и хороших оценок. Одежду и игрушки покупали по необходимости. Не больше и не меньше. На столе самые простые продукты, часто с тем самым привкусом химии, который почему-то считается нормой. Никаких излишеств, никаких праздников без повода. Всё было… достаточно. Что касается магии в жизни Лили, она проявлялась редко и неохотно. Выбросы были слабыми и чаще уходили внутрь, не находя выхода. Магия словно застревала в теле, медленно разрушая его изнутри. Именно поэтому Лили всегда была болезненным, хрупким ребёнком, слишком бледным и уставшим для своего возраста. За всю её жизнь магия вырвалась наружу всего трижды. Первый раз — незаметно. Второй — пугающе, он как раз стал тем, после которого Эдвард изменил к ней отношение. А третий оказался фатальным. Я поняла это не сразу. Ещё во время второго пробуждения, когда я увидела Петунью, меня не отпускало чувство, что в её взгляде было что-то неправильное. Не радость или облегчение, а вина. Теперь я знала почему. Петунья не желала сестре смерти, только задеть по больнее. Она не толкала, не подставляла, не делала ничего, что можно было бы назвать преступлением. Но именно её слова, её поступок стоили девочке жизни. В тот день Лили была одна. Она медленно раскачивалась на старых качелях на детской площадке, слишком высоко не взлетая, боялась переборщить. Скрип цепей сливался с обычным шумом улицы, и в этом однообразии было что-то успокаивающее. Петунья появилась внезапно. Она вбежала на площадку лёгким, радостным шагом, чем-то довольная. Сначала она ничего не сказала. Просто стояла в стороне и смотрела, как Лили качается. Минуты тянулись. Лили чувствовала взгляд, но не оборачивалась. Потом Петунья усмехнулась. — Помнишь, — начала она будто между прочим, — как миссис Хоукинс говорила, что ты совсем не похожа на папу? Лили замерла, сжав пальцы на цепях. Петунья продолжила уже увереннее, с тем странным удовлетворением, которое появляется, когда держишь в руках чужую тайну. Она рассказала, как несколько дней назад залезла в кабинет отца и нашла там папку с документами. Как увидела слово «удочерение» и поняла всё сразу. — Я сначала не поверила, — сказала она. — А потом решила, что ты должна знать. Лили смотрела на неё снизу вверх, не понимая, что делать с этими словами. Петунья наклонила голову и ласково добавила: — Так значит, ты чужая. В этот момент мир сорвался. Качели дёрнулись вверх с неестественной силой. Лили не успела закричать, её просто вырвало из сиденья, подбросило слишком высоко и резко. Воздух исчез из лёгких. Она упала. Удар о железный забор был глухим и болезненным. А потом тишина. Всего одно предложение стоило маленькой Лили жизни. Мне было искренне жаль её. Я поднялась с кровати и пошла в подобие ванной комнаты. Включила холодную воду и дрожащими руками умыла лицо. Когда я подняла голову, в зеркале на меня смотрели зелёные глаза. Слишком взрослый, напряжённый взгляд выглядел чужеродно на детском лице. Это были не мои глаза. Не моё лицо. Не моё тело. И не моя жизнь. Эти люди были мне никем. У меня была своя семья: мама, папа, младший брат. Настоящие. Живые. Я не хотела быть здесь. Не хотела быть Лили Эванс. Истерика накрыла резко. Слёзы потекли сами собой. Ноги подкосились, и я опустилась на колени, тихо, по-звериному завыв. Воздуха не хватало, грудь сдавило, словно изнутри что-то распирало. Потом это вырвалось. Горячее и тяжёлое. Раздался резкий треск стекла, звук был слишком громким и реальным. Он отрезвил меня мгновенно. Я оглянулась. Зеркало было разбито. Два стеклянных стакана, ещё недавно стоявшие на раковине, лежали на полу, рассыпавшись мелкой крошкой. Я резко вскочила и выбежала обратно в палату. Забралась на кровать и натянула одеяло с головой, стараясь спрятаться как можно дальше от этого места, от этого тела, от этого мира. Но он никуда не делся.

***

Прошло ещё две недели. Роза навещала меня несколько раз, но эти визиты не приносили ничего, кроме неловкого молчания и осторожных взглядов. Мы говорили о пустяках, будто это могло что-то изменить. За это время я сумела немного смириться со своим положением. Я не могла вернуться домой. Там меня больше не существовало. Я была мертва, погибла во время вооружённого ограбления круглосуточного магазина, в котором подрабатывала летом. Этот факт больше не вызывал истерики. Он просто был. Значит, выбора у меня не оставалось. Если я не могу вернуться в свою жизнь, придётся жить эту. Потому что другого варианта у меня нет. Сегодня меня должны были выписать. Я достала небольшое зеркальце, его принесла Роза в один из своих визитов. Отражение в нём изменилось. Не сильно, но достаточно, чтобы я это заметила. Глаза прежней Лили были чисто зелёными. Теперь же они стали ярче, с тёплыми коричневыми пятнышками. Это мои глаза. Я усмехнулась. Не зря говорят, что глаза — это зеркало души. Подняв руку, я провела ладонью по отросшему ёжику волос, зацепив пальцами край бинта, прикрывающего рану на голове. Она почти зажила, но наверняка оставит после себя небольшой шрам. Я вздохнула. Ничего страшного, его можно будет скрыть волосами, когда они отрастут. Я услышала шаги. Роза вошла первой в светлом пальто, с аккуратно уложенными волосами и напряжённой улыбкой, которая так и не стала по-настоящему радостной. Она сразу же взяла в руки сумку с моими вещами. — Ну вот, — сказала она тихо. — Домой. Эдвард остановился у двери. Он оглядел палату быстрым, оценивающим взглядом, проверяя, не забыли ли здесь что-то. Его внимание задержалось на бинте у меня на голове, но выражение лица не изменилось. — Документы подписали? — спросил он у Розы. — Да, — ответила она. — Врач сказал, что… — Хорошо, — перебил он. — Значит, можно ехать. Петунья стояла чуть в стороне и просто смотрела. — Ты готова? — снова обратилась ко мне Роза. Я кивнула и слезла с кровати. Роза тут же шагнула ближе, словно собираясь поддержать, но я устояла сама. Она остановилась, растерявшись. Эдвард уже открывал дверь, не оборачиваясь. — Не отставайте, — бросил он через плечо.

***

Машина тронулась плавно. Я сидела на заднем сиденье, пристёгнутая слишком туго. Роза проверила ремень дважды, как будто боялась, что я снова могу исчезнуть. Она устроилась рядом, держа сумку на коленях, и время от времени украдкой поглядывала в мою сторону. Эдвард вёл машину молча. Радио было выключено, окна закрыты. В салоне стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шумом дороги и редкими щелчками поворотников. Петунья сидела спереди. Она смотрела в окно, но я видела её отражение в стекле: напряжённое, сосредоточенное. Она ни разу не обернулась. Мы проезжали знакомые улицы. Я узнавала дома, перекрёстки, витрины не по памяти, а по ощущениям, которые всплывали сами собой, будто кто-то осторожно перебирал чужие воспоминания внутри меня. — Если почувствуешь себя плохо, скажи, — тихо произнесла Роза. Я кивнула. Больше никто ничего не говорил. Машина свернула на их улицу. Дом показался из-за поворота, обычный и ничем не примечательный. Как только машина остановилась, я сразу же вышла и пошла к нему, хотелось скрыться из поля зрения старших Эвансов. Миновав не интересующие меня коридоры и лестницу, я остановилась у одновременно знакомой и такой чужой двери. Комната встретила меня запахом пыли и старой бумаги. Всё здесь было на своих местах. Кровать у стены, письменный стол под окном, полки с книгами — ничего лишнего. Роза остановилась в дверях. — Если что-то понадобится, — сказала она неуверенно, — я буду внизу. Я кивнула. Она помедлила ещё секунду, ожидая реакции, а потом ушла, тихо прикрыв дверь. Я осталась одна. На столе лежали учебники и тетради, аккуратно сложенные, без единого лишнего листа. На полке стояли книги со сказками: принцессы, принцы, приключения. Корешки были потрёпаны, но страницы почти нетронутые, будто их читали не ради удовольствия, а по привычке. На стенах не было фотографий. Ни рисунков, ни вырезок, ни записок. Ничего, что говорило бы: здесь живёт ребёнок. Я подошла к кровати и села на край. Матрас скрипнул знакомо, тело отреагировало раньше мыслей. Чужая память знала это место лучше меня. Это была комната Лили Эванс. Не моя. Я провела рукой по покрывалу, стараясь запомнить ощущение. Если мне суждено жить здесь, придётся начать с этого, с чужого пространства, которое со временем должно стать моим. Вечером в доме стало слишком тихо. Я сидела в своей комнате, прислушиваясь к звукам снизу: приглушённый стук посуды, шаги по кухне, редкие реплики, которые обрывались быстрее, чем успевали сложиться в разговор. Дом жил своей обычной жизнью, как будто ничего не произошло. Когда Роза позвала ужинать, я спустилась не сразу. За столом все сидели на привычных местах. Эдвард — во главе, с газетой, разложенной рядом. Петунья — напротив него. Моё место оказалось сбоку, у края стола. На ужин была запеканка. Роза поставила передо мной тарелку и тут же села, не глядя в глаза. — Если будет тяжело есть, скажи, — произнесла она. Я кивнула и взяла вилку. Некоторое время слышался только звон столовых приборов. Эдвард ел молча, сосредоточенно. Петунья медленно ковыряла еду. Я ловила на себе её взгляды короткие, осторожные. Но стоило посмотреть в ответ, она тут же отводила глаза. — Врач говорил, — начала Роза, — Что школу пока лучше… — Разберёмся позже, — перебил Эдвард, не поднимая головы. — Сейчас главное, чтобы она не перенапрягалась. Он сказал это так, словно речь шла не обо мне, а о сломанной вещи. Я продолжала есть. Тело послушно выполняло нужные движения, хотя аппетита не было. — Ты… — Петунья запнулась и замолчала. Я посмотрела на неё. Она сжала губы и уставилась в тарелку. — Ничего, — буркнула она. Больше никто не заговорил. Когда ужин закончился, Роза начала убирать со стола. Эдвард встал и ушёл в гостиную, включив телевизор. Звук был достаточно громким для небольшого дома. Я поднялась наверх. В комнате закрыла дверь и села на кровать. Дом за стенами продолжал жить, но я явно была здесь лишней. Это был мой первый вечер здесь. Ночью я не спала. Дом постепенно затихал: щёлкнула дверь гостиной, стих телевизор, скрипнули ступени. Где-то наверху закрылась ещё одна дверь. Тишина легла на дом тяжёлым, неровным слоем. Я лежала, глядя в потолок. Одеяло казалось слишком лёгким, а простыни чужими. Тело не находило удобного положения, словно отказывалось признать это место безопасным. За окном шуршали ветки. Иногда проезжала машина, и свет фар на секунду скользил по стенам, оставляя на них движущиеся тени. Каждый такой всплеск света заставлял сердце биться быстрее. Я прислушивалась к себе: к дыханию, слабой боли в голове и напряжению, которое не отпускало ни на минуту. Магия была где-то рядом. Я не чувствовала её отчётливо, но знала: она никуда не делась. Мысль о случившемся в ванной возвращалась снова и снова. Не образами, а ощущением. Непроходящим страхом. Я понимала, что тогда был магический выброс, который среагировал на мою истерику. Но всё же это была магия, которая не поддавалась контролю. Я сжала пальцы, стараясь дышать ровно. Я перевернулась на бок и закрыла глаза. Сон всё же пришёл неглубокий и без сновидений. Перед самым рассветом я проснулась от странного чувства, будто кто-то смотрит. Сердце рванулось в груди, но в комнате было пусто. Только отражение луны в стекле. И моё дыхание слишком громкое в тишине чужого дома.