Глава 1. Кровные враги

      Огрубевшие не столько от силы, сколько от слишком долгого и терпеливо взращиваемого ожидания возмездия руки сомкнулись на горле с той решимостью, с какой человек хватается за вещь, давно ему желанной, - и девица, захлебывающаяся собственной кровью, тщетно попыталась выдавить из себя звуки, которые едва ли могли называться мольбой. Сквозь хрипы невозможно было разобрать ни просьб, ни обещаний, ни клятв - лишь бессвязный страх, не имевший уже никакого значения. Длинные сильные пальцы вцепились намертво, и разжимать их не входило в намерения того, кто уже мысленно довел происходящее до конца. Она должна пожалеть. Сейчас, в эту минуту, перед окончательной темнотой, пока сознание еще цепляется за жизнь, девица должна была содрогнуться при одном лишь воспоминании о благородном имени, честь которого осмелилась запятнать; обязана была смотреть на того, кто лишал ее всякого будущего. Ей надлежало умереть непременно от его рук…       Сладковатая, вязкая дремота, в которую Павел Трубецкой успел провалиться, была разорвана резким, нарочито металлическим скрежетом засова - противным звуком, столь чуждым сну, что Павлу понадобилось несколько мгновений, прежде чем он вспомнил, где именно находится и почему пробуждение здесь никогда не бывает мягким. С усилием разлепив веки, он различил на пороге камеры вытянутую фигуру мужчины, чье присутствие не вызвало ни удивления, ни тревоги - лишь усталое, почти ленивое раздражение.       Безупречно отглаженный серый костюм, неуместный среди обшарпанных стен и запаха сырого бетона, папка под мышкой, привычное, до автоматизма отточенное движение руки, приглаживающей светлые волосы. Мужчина подтащил стул, поставил его напротив шконки, и, усевшись с демонстративной важностью, закинул ногу на ногу, словно не в камеру заявился, а в собственный кабинет.       — Ну здравствуй. Братец.       Павел вновь прикрыл глаза, с мрачным упрямством надеясь вернуться в свое любимое, повторяющееся из ночи в ночь сновидение.       — Уже соскучился? — небрежно кинул в пустоту старший Трубецкой, продолжая детально прокручивать в голове сцену расплаты.       — Соскучился, — соврал Аркадий. — Удобно ль спится, Павел Николаевич?       В ответ на подчеркнуто вежливый сарказм Павел позволил себе негромкий сухой смешок. Он приподнялся, и металлическая постель ответила ему жалобным скрипом, возмущаясь телодвижению. Опустив босые ноги на ледяной бетон, князь ощутил, как тот обжигает стопы и возвращает его окончательно в чертову реальность.       — Ты знаешь, — наигранно лениво растягивал он слова, — чересчур мягко.       — Да что ты?       Павел склонил голову набок, разминая затекшую шею.       — Да. Люблю пожестче.       Вне всякого сомнения, присутствие Павла Трубецкого здесь, перед человеком, которого он когда-то попытался изничтожить, и которого теперь был вынужден лицезреть в роли уверенного, официально неприкосновенного визитера, не доставляло ему ни малейшего удовольствия. Последние месяцы он провел в тесной, мрачной клетке, лишенный не только удобств, но и полноценного человеческого общения, где время растягивалось между выкуренными сигаретами и бесцельным разглядыванием мрачных серых стен и мошек, парящих под тусклой лампочкой, в ожидании суда и неизбежного, как, вероятно, казалось со стороны, слома.       Взгляд блондина изучающе и неприятно скользил по отросшим длиннее привычного темным волосам, грязным, спутанным, небрежно спадавшим на глаза и липнущим к лбу; по щетине, утратившей очертания ухоженности; черной, пропахшей пылью и застарелым потом тюремной робе, делавшей худощавую фигуру обезличенной. Павел почти физически чувствовал, как майор мысленно соотносит увиденное с тем образом, к которому привык, и как это несоответствие его забавляет.       Аркадий извлек из своей папки ручку с чистым листом и положил на стол.       — Давай не будем ходить вокруг да около. Срок скостят, если подпишешь чистосердечное.       Лицо Павла недовольно искорежилось.       — Я ничего не собираюсь подписывать без своего адвоката, Трубецкой, — он произнес их общую фамилию с ядовитой отчетливостью.       Детство братьев, проведенное под одной крышей, оставило неизгладимый след для каждого из Трубецких. Матери, родные сестры, по крови единые, по духу оказались непримиримо различны, и потому, воспитанный в убеждении исключительности собственного происхождения, Павел считал себя единственным достойным наследником великой княжеской фамилии и воспринимал необходимость делить ее с младшим на год Аркадием как досадную ошибку судьбы.       — Лучше расскажи, как поживает Аннушка? — Павел расплылся в глуповатой улыбке, облокачивая спину о стену. — Не расспрашивала обо мне?       При упоминании супруги Аркадий заметно напрягся.       — Спит и видит, когда тебе вынесут справедливый приговор.       Павел не знал, как именно проходят ночи рыжеволосой красавицы. Ему были недоступны ни их тьма, ни ее ночные пробуждения, ни те судорожные движения, с которыми она, должно быть, тянулась к спящему рядом мужу, однако мысль о том, что страх потерять Аркадия и детей - страх, явно возвышающийся над всем остальным, доставлял ей немалые мучения, непременно радовала его черные сердце и душу.       Старший Трубецкой ехидно ухмыльнулся.       — Любопытно, как такого зануду, как ты, выбрала такая дерзкая телочка.       Последовал хлесткий удар, в котором было лишь накопленное, плохо контролируемое раздражение; вспышка боли, противный хруст в переносице, и теплая алая полоса проступила под носом, пробегая по сухим обветренным губам и растворяясь на темной ткани робы.       Павел нашел в агрессии братца нечто забавное.       — До чего злостные методы у вас, товарищ майор, — рассмеялся князь, размазывая кровь вокруг рта. — Не дорожите вы занимаемой должностью!       Усмешка Павла подействовала на Аркадия Михайловича как последняя капля, нарушившая и без того хрупкое равновесие.       — Говоришь, чересчур мягко тебе? — произнес майор с показной заботливостью.       Проступило неприятное предчувствие подвоха. Брови князя едва заметно нахмурились в попытке разгадать то, что было скрыто между строк в саркастическом вопросе, не требующем ответа.       Аркадий поднялся со спокойствием человека, убежденного в неоспоримости собственного права распоряжаться происходящим, и, направившись к выходу, обратился к офицерам по ту сторону двери.       — В общую его.       Лишь тот, кто знал Павла Трубецкого слишком хорошо, кто-то вроде родной горячо любимой матери, мог бы уловить эту почти незаметную задержку дыхания в безупречно выстроенной невозмутимости. Скулы его чуть напряглись, окровавленные уголки рта дрогнули. Тотчас он подавил в себе желание выругаться, позволив губам растянуться в медленной, обманчиво спокойной улыбке, и встретил происходящее так, словно такое унижение было для блаженного князя не более чем очередной формальностью, не стоящей его внимания.       Двое молодых офицеров резко подхватили его за локти по обе стороны, так, что князь показательно зашипел.       — Как грубо, господа полицейские.       Когда дверь за ним вновь лязгнула, Павел поймал себя на странной мысли: если бы ему удалось уснуть сейчас, его любимый сон повторился бы без изменений. Образ, к которому он возвращался всякий раз с почти болезненным упорством, имел вполне определенное лицо. Он никогда не был о безликой жертве или о мнимой справедливости - в нем всегда звучало конкретное имя. Густые пряди, соскальзывающие на небесного цвета очи, знакомый изгиб шеи, ласковый голос, переходящий в хрип. То была не абстрактная девица и не смутная фигура из прошлого - то была Анна Трубецкая, в каждом сне одна и та же, и каждый раз обреченная. Он вспомнил, как в этих грезах ее страх наполнял его тем удовлетворением, что возникает, когда месть, наконец, обретает форму. Именно ее он вновь и вновь лишал дыхания - не из страсти, не из ненависти даже, а с холодной ясностью возмездия, ведь именно эта рыжеволосая куртизанка являлась причиной его нынешнего унизительного положения.

* * *