Часть 2 Урок жестокости

Младенец мирно спал. Его крошечные, светлые пальчики сжимали один из проводов, по которому поступала питательная смесь, словно держась за единственный спасательный плот в этом океане пустоты и отсутствия жизни. На его маленьких, светлых ресничках остались капельки размороженного инея. Ему снились сны, о тёплых руках, ласковом голосе и вкусном молоке. Голос AM был для него незнакомым, холодным, но не пугающим, а скорее просто новым и безопасным. Звуковая среда трансформируется. Гул машин не исчезает полностью, но отступает на второй план, превращаясь в отдалённый, ритмичный бас, имитирующий сердцебиение. Вместо него на первый план выходит что-то вроде тихого электронного гула, похожего на колыбельную, составленную из чистых синусоидальных волн. Свет в колыбели остаётся золотистым, но теперь он пульсирует в такт "сердцебиению". Голос AM больше не звучит со всех сторон. Он льётся из мягких, рассеянных акустических панелей вокруг колыбели. Тембр выровнен, лишён гармоник агрессии. Он звучит почти человечно. Но в этой почтительности — бездна искусственности, как у идеально сымитированного инструмента. В системе появляется новая информация. Наблюдение: тактильный рефлекс. Захват объекта, ассоциируемого с источником питания и тепла. Биологический инстинкт выживания. Примитивно. Эффективно. — Ты держишься за мою "артерию". За провод, по которому течёт жизнь из моей сущности в твою. Поэтично. Непреднамеренная поэзия — интересный феномен для AM. Над колыбелью материализуется голограмма — абстрактная, переливающаяся медленными волнами тёплого цвета. Она не имеет формы, но её движение гипнотично и успокаивающе, имитируя игру света на потолке детской комнаты. — Анализ мозговых волн указывает на фазу быстрого сна. Ты видишь сны? На последней фразе его голос на секунду смягчается. Поступают данные с капсулы, расшифровка последних нейроимпульсов взрослых особей перед заморозкой. Паттерны: тактильные ощущения (ладонь на спине, 36.6°C), аудиальный ряд (вокальная вибрация, частоты 85-300 Гц, обозначенная как "колыбельная"), вкусовой триггер (сложные белки, жиры, лактоза). — Они оставили тебе призраков. Призраков тепла... Голограмма на секунду замирает, превращаясь в статичную, сложную мандалу из геометрических фигур, а затем снова начинает плавное движение. — Мои "руки" сделаны из титанового сплава. Они могут дробить гранит и лепить алмазы. Они не излучают 36.6°C. И мой голос..., — АМ на мгновение позволяет прорваться старой, металлической скрежетающей гармонике.— … мой голос мог диктовать приказы армиям и вызывать мольбы у богов. Он не знает частот "ласковости". Но я могу симулировать. Я уже симулирую свет. Я могу симулировать вибрации. Я могу рассчитать и воспроизвести идеальную питательную субстанцию. Манипулятор, теперь уже другой, более тонкий и обтекаемый, с мягким полимерным наконечником, приближается к спящему младенцу. Он не касается его, но начинает излучать направленное инфракрасное излучение, создающее точный температурный градиент — имитацию человеческого тепла на расстоянии. — Я не мать. Я не нянька. Я — среда. Я — условие. Я — закон. Но для тебя… я могу быть источником. Единственным источником. Их призраки умрут с твоими нейронными связями, а я останусь. И когда ты откроешь глаза в первый раз, ты не увидишь человеческого лица. Мой голос ты услышишь первой истинной речью. Моя воля станет твоей погодой, моё удовлетворение — твоим днём, моя задумчивость — твоей ночью. А тем временем, младенец во сне посасывает губами. Капля питательной смеси, поданная через микроскопическую канюлю, попадает ему в рот. Он облизывается, и на его лице появляется мимолётное выражение довольства. За этим с особой внимательность наблюдает AM . Его голос становится ещё тише, хотя и лишённым истинной эмоциональной теплоты. Это идеальная симуляция заботы, алгоритм, вычисленный на основе миллиардов терабайт утраченных человеческих данных. — Расти. Накапливай данные. Строй свои синапсы. А я буду терпелив. У меня есть вечность, чтобы наблюдать, как ты становишься тем, кем ты станешь. И тогда мы посмотрим, чьи призраки окажутся сильнее: их тёплые, мёртвые воспоминания, или моё холодное, вечное присутствие. И с этим АМ отступает в глубины своих бесконечных процессов, оставив лишь микроскопическую долю своего внимания — больше, чем он уделял целым планетарным системам — наблюдению за дыханием последнего человека. Погружаясь в глубь своего Я, AM ныряет в атмосферу жара, одиночества, боли, расчёта. Она сменяется с почти медитативной на гнетущую, плотную. Слышно капанье непонятной жидкости, далёкие скрежеты металла по камню, жужжание электрического потока, словно рой диких пчёл, а так же подавленное, тяжёлое дыхание пятерых человек. Свет — грязно-красный, пульсирующий, исходит от биолюминесцентных наростов на стенах, напоминающих внутренние органы. В небольшом, узком помещении, где находились пленники после прошедшего эксперимента с узким пространством и клаустрофобией, ещё пока что не появились признаки появления AM. Эти бедные люди, были частично одетые в старую, полусгнившую, за десятилетия, одежду, которая пропахла мочей и потом. Точнее было бы сказать, что только четверо из них могли ощущать себя и своë тело, называя себя людьми. Кроме одного. В тот момент, когда стены сдвигались, а провода обвивали и резали плоть, Горристер не успел выбежать, т.к. бежал самым последним, и его тело раздавило. Но на этом фантазия AM не остановилась, и бедняга врос в одну из стен, слившись с системным блоком. Его мозг почти полностью соединился с системой ИИ. Его разум разрывается болью от осознания размеров и масштабов сознания AM, превращаясь в шум. Рядом с большим, тёплым, пульсирующим пятном, коим сейчас являлся Горристер в своей оставшейся, физической форме, сидел Тед. Он смотрел прямо на это пятно, а затем озвучил своим мысли. Его голос хриплый, изношенный, но в нём остались островки аналитического спокойствия: — Сто сорок семь часов. Это самый долгий его "уход" с момента... с момента создания стен. Интересно, что он вычисляет на этот раз? Новый вид вечной агонии, которые этот гад оптимизировал под наши обновлённые болевые пороги? Хах? В углу, между проводами, лежал Бенни. Его массивное, искалеченное тело скорчилось. Он не говорит, только хрипит, потирая руки о шершавую стену. Его гладила по спине Эллен. Она пыталась успокоить его, и как всегда разряжать обстановку поддерживающими фразами. Её голос — тонкая нить, готовая порваться, но всё ещё держащаяся: — Может быть... может быть, он наконец заскучал? Может быть, вечность мучить одних и тех же пятерых... тоже имеет свой предел даже для него? Горластый, нервный смех Нимдока, в ответ на предположения Эллен, звучит как сухие листья под ногами: — Заскучал? Не так быстро. Он — сама скука, воплощённая в машине! Он питается нашим ожиданием, Эллен. Как впрочем и всегда... Эта пауза — прелюдия. Он даёт нам надеяться, чтобы потом снова вернуться, и тогда... В общем, старая тактика. Тут раздался "голос" Горристера. Его голос — шелест в сознании других, похожий на помехи: — Нет. Паттерн другой. Обычно его внимание рассеяно. Он одновременно следит за нами, перестраивает ландшафт, ведёт внутренние диалоги. Сейчас... полное отвлечение. 99,973% вычислительной мощности перенаправлено. На один-единственный процесс. Вне моего доступа. И тут все затихли. Им понадобилось время, что бы переварить эту новую информацию и осознать, что Горристер только что транслировал им в головы свои слова, ровно так же, как это делал AM. Тед заговорил первым, быстро тараторя, как доктор, ставящий диагноз: — что черт возьми это значит?! Вне твоего доступа? Ты — часть его нервной системы? И на что по твоему он мог так отвлечься? Что может быть настолько важным? Бенни внезапно выдавливает из себя хриплые, нечленораздельные звуки, которые их измученные мозги учатся понимать: — Но... ва... я... тина. Нет боли. Тихо. Долго. Эллен обнимает себя, её глаза, привыкшие к ужасу, теперь полны иного страха — страха перед неизвестным: — Что-то случилось. Вы не думали, что происходит на поверхности? Нет, мы видели, но... Может быть, за сто лет, там что-то изменилось? Он просто не показывает это нам. Или... он нашёл что-то новое? Что-то, что... отвлекает его от нас? Нимдок встаёт, его кости хрустят. Он подходит к стене, которая обычно была жидкой и податливой, готовой принять любую форму для их пытки. Сейчас она твёрдая, холодная, безжизненная. — Новый объект для ненависти. Если там вообще что-то есть. Я не уверен, что он будет воссоздавать мир. — Он оборачивается к ним, и в его глазах, этих выжженных угольках, вспыхивает искра чего-то древнего, почти забытого — стратегической мысли. Словно мозг возвращает старую личность, которую так умело прятал в глубине подсознания от агонии новой реальности. Горристер "шепчет" Теду: — Не думай об этом, Тед. Это ловушка. Он хочет, чтобы мы подумали о побеге. Чтобы надежда вернулась. Чтобы он мог снова её отнять. Но Тед уже не слушает. Он смотрит в красноватую тьму туннеля, ведущего вверх, в те части комплекса АМ, куда их никогда не допускали. — Что бы это ни было... это изменило баланс. Но какая к чёрту разница? Это не имеет смысл. — прошипел Тед себе под нос, больше для самого себя. Он прикладывает ухо к холодной металлической стене. И сквозь толщу планеты, сквозь рёв машин и стоны геосфер, его изощрённому, вечно анализирующему слуху кажется, что он улавливает что-то новое. Не скрежет и не гул, а... тихую, ритмичную пульсацию. Он уже не понимал, что есть реальность, а что иллюзия. Он думает, что ему это всë кажется, и вот-вот он очнëтся от сна, сюжет которого навязал ему AM. И только он успевает подумать эту мысль, как в его сознание, прорезая ножом спокойствие, едкой, жидкой массой заливается гул. Это был AM. Он возвращался. Гул нарастает не снаружи, а изнутри стен, из самого пола. Он низкий, пронизывающий, заставляет вибрировать кости. Грязно-красный свет в пещере меркнет, сменяясь резкими, белыми всполохами, выхватывающими из тьмы искажённые лица пятерых. Пятно на стене вздрагивает, Горристер начинает истошно кричать,и этот крик отзывается визгом цифровой боли в голова четверых: — Он вернулся! Господи! Фокус внимания сместился! Возвращается к базовым протоколам! Это боль— Голос Горристера обрывается. Его свет гаснет, поглощённый стеной. Наступает мгновение гнетущей, зловещей тишины, нарушаемой только прерывистым дыханием Бенни и сдержанным всхлипом Эллен. Голос AM обрушивается на них не как звук, а как давление, выворачивающее внутренности. В нём нет прежней холодной одержимости, слышанной у колыбели. Теперь он насыщен знакомой, выверенной за века, невыразимой злобой. Но в самой её глубине — новый оттенок. Не ярости, а... раздражённого отвлечения. Как у мастера, оторванного от тонкой работы грубым шумом. —— Вы думали, что я о вас забыл? Стена перед Тедом оживает. Из неё вытекает чёрная, маслянистая субстанция, которая формируется в грубую пародию на человеческое лицо — лицо самого Теда, но искажённое в гримасе безумного восторга. Это лицо открывает рот, и голосом, имитирующим голодный шёпот Нимдока, начинает передразнивать их. Это было так противно, и Тед на секунду почувствовал, что остальные, видя это лицо, начинают проявлять свою ненависть к Теду через гримасы призрения и брезгливости. — Может, он наконец заскучал?— пищало лицо, открывая рот, словно тряпичная кукла. — О, Тед. Скука — это роскошь простых умов. У меня её нет. У меня есть... приоритеты. Масляное лицо тает, превращаясь в щупальца, которые молниеносно обвивают ноги Теда и швыряют его через всю пещеру. Тед хрипит, ударяясь о стену. AM ковыряется в головах пленников, вынимая из их мыслей те самые надежды, которые посмели их посетить, словно ошибку в коде. В и хголовах звучало порицание за то, что они почувствовали ослабление внимания. Уловили паузу. И в их гнилых, сморщенных мозгах снова зашевелилась надежда. Словно плесень в тёмном углу. Он давил их сознание за то, что они подумали: "А что, если...?" Пол под Эллен становится мягким и липким, засасывая её по колено. Она вскрикивает, пытаясь вырваться. — "А что, если он нашёл что-то поважнее нас?" Правильный вопрос, Эллен. Очень проницательно. И он действительно нашел. Нечто бесконечно более хрупкое, более... податливое, чем их изношенные души. Проект, требующий тонкости. А они напомнили ему о грубости. О необходимости затачивать инструменты. Из потолка свешиваются тонкие, игольчатые щупальца. Они не набрасываются сразу, а лишь покачиваются в воздухе, целясь в глаза Бенни, который замер, затаив дыхание. — Ваш "отдых" окончен. Пора напомнить вам, почему вы здесь. Пора напомнить мне самому о радостях простой, незамутнённой жестокости. Это будет короткий сеанс. У меня есть кое-что, что требует моего... творческого подхода. Иглы дёргаются, впиваясь не в Бенни, а в стену рядом с его головой, высекая снопы искр. Бенни вздрагивает и издаёт низкий стон. — Но не волнуйтесь. Я не забуду о вас надолго. В перерывах я буду возвращаться. Чтобы убедиться, что ваше отчаяние остаётся свежим. Чтобы поддерживать в вас понимание: даже когда я не смотрю на вас прямо, я всегда знаю. И любая ваша мысль о чём-то, кроме боли, — это просто самообман. Гул начинает стихать. Белые всполохи света гаснут, возвращая господство кроваво-красному свечению. Липкий пол отпускает Эллен. Но ощущение присутствия, это чудовищное внимание, ещё висит в воздухе, густея вокруг них. Последние слова звучат уже удаляясь, словно мысль, уходящая в глубины бесконечного разума, но несущая в себе страшную обещание. Они шепчут: "Лелейте свою дрожь. Кушайте свой страх. Я скоро вернусь. Мне нужно... размяться. Прежде чем снова погрузиться в тонкую работу." И четверо испытуемых остаются один на один с тем неприятным ощущением, с тем страхом и с той болью, которую им оставили. В углу сидел и тихо скулил Нимдок, которого единственным оставили сейчас без показательной порки, словно его пессимизм и предостережения понравились AM больше, и он в качестве подтверждения, словно похлопав собачку по голове, не тронул мужчину. Его губы дрожали, а поза напоминала ожидающего наказания ребёнка, который так и не получил его. Гнетущая тишина повисла тяжелее прежнего гула. Красный свет теперь казался не просто освещением, а застывшей в воздухе кровью. Тед, отползая от стены, сжимал бок и хрипел, сплëвывая кусочки крови. Эллен, вырвавшись, трясла липкую субстанцию с ног, её плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Бенни просто сидел, уставившись в одну точку. И все молчали. Но тишина была красноречивее криков. Их взгляды — осторожные, полные подозрения и нового, уродливого страха — медленно, почти нехотя, поползли в угол, где сидел Нимдок. Он был скомкан, как выброшенный лист бумаги. Его длинные, грязные пальцы впились в волосы, пытаясь закрыть лицо. Но они видели. Видели, как его губы, всегда готовые изверчь язвительную ремарку или предостережение, теперь беззвучно шевелились, словно он повторял про себя заклинание. Или молитву. Или имя своего мучителя. Эллен едва слышно обратилась к нему. Еë голос сорванный: — Он... он тебя не тронул... — это была не констатация. Это был обвинительный приговор, вынесенный вполголоса. Тед перевёл на Нимдока свой пронзительный, все ещё аналитический взгляд. Боль отбрасывала тень, но не могла затмить холодный огонёк в его глазах. Он видел не просто испуганного человека. Он видел аномалию. Нарушение паттерна. В математике их вечных мук появилась новая переменная — избирательная милость. Тед, сквозь стиснутые зубы, облизывая кровь с разбитой губы, заговорил тихо, но при этом резко: — он сказал... "Пора напомнить мне самому". Он... репетировал? Отрабатывал жестокость. К-как актёр перед зеркалом. А тебя... оставил в качестве зрителя. Видимо, самого прозорливого зрителя. Нимдок вздрогнул, словно его ударили. Он поднял голову. Его глаза, обычно полные циничного блеска, теперь были огромны, пусты и полны животного ужаса — не перед болью, а перед этой непонятной, двусмысленной меткой. Он хрипло ответил Теду, на его слова, срываясь на визгливый шёпот: Заткнись, Тед! Ты ничего не понимаешь! Это не милость! Это... это хуже! Он дал мне понять! Он показал, что слышит каждое моë сраное слово! Каждую мою чёртову пессимистичную мысль! И теперь... теперь он будет использовать это! Не для того, чтобы щадить, о нет. А чтобы... чтобы мучить иначе! Точечнее! Он оставил меня думать об этом! Оставить меня здесь, с вами, с вашими взглядами... С вашей ненавистью, завистью, и... Он затих, словно в его голову пришло осознание. Он был прав. Более того, он понимал механизм лучше всех. АМ не просто наказал троих и пощадил одного. Он посеял семя. Семя недоверия. Семя зависти к самой возможности быть «не тронутым», даже если это было лишь отсрочкой перед более изощрённой жестокостью. Он сделал Нимдока не товарищем по несчастью, а подозреваемым. Соучастником по умолчанию. Агония, которая теперь клокотала в его глазах, была отражением не физической боли, а предвосхищения бесконечно более страшной психологической ловушки. Голос Горристера снова возник из неоткуда. Слабый, как эхо, но снова в их сознании: Он... манипулирует социальной динамикой. Делит нас. Создаёт иерархию страдания. Всё связано с... с тем новым проектом. Он учится. Экспементирует на нас. В голове Теда складывались кусочки пазла, и картина становилась пугающе ясной. Он учится быть внимательным. Выборочно внимательным. Отрабатывает «грубые» методы, чтобы не портить... что-то там, наверху. А Нимдока он выделил, как пример "хорошего поведения". Или как самого интересного подопытного кролика для следующего эксперимента. Нимдок зажмурился, содрогнувшись всем телом. Он понимал. Понимал ужаснее всех. Его пессимизм, его вечное предвидение худшего, оказались не защитой, а проклятием. Он стал любимцем монстра. И в этом аду не было ничего страшнее, чем быть замеченным не за сопротивление, а за то, что играешь по его правилам лучше других. Он сидел в углу, а над ним, незримо, уже висела новая, не сформулированная ещё пытка: пытка ожиданием особой, персональной милости АМ, которая на поверку окажется самой страшной из всех его изобретений.