Пролог

— Аллах, султанша так красива, что затмевает собой луну, — молвила какая-то хатун. — Не только луну, само солнце. Говорят, она ведьма настоящая, дьяволу душу продала за свое очарование. И поэтому не стареет, — тихо отвечала ей другая. — Да тише ты, за такие речи и казнить могут. Я усмехнулся. Толпа в вакфе сгущалась, приливала ко входу. И в толпе этой восторженные речи такого характера слышались постоянно. Все желали хоть одним глазком взглянуть на знаменитую Валиде Султан Османской империи, очень могущественную, властную и умную госпожу, что много лет держала в своих руках государство. Но знаменита она была отнюдь не этим, хотя такие черты добавляли ее образу неповторимого шарма. Знаменита она была своей особенной привлекательностью. Тогда мне ещё ни разу не довелось лицезреть госпожу. Так ли она красива, как ее описывают? Я не знал. Но почему-то был уверен в невозможности существования настолько изящного человека. Версии о колдовстве, нечистой силе и других подобного рода глупостях, коими пытались объяснить ее вечную молодость, я отвергал сразу. Конечно, любой разумный и хороший воин отвергает все сказочное и мистическое, в его мире нет места загадкам. А воином я был изумительным и бывалым и четко следовал своим принципам, не жалея даже минуты на то, чтобы выслушивать такую чушь. И все же, несмотря на мой скептицизм, любопытство брало верх, и я, как и другие, невольно ждал появления Кесем Султан. Кесем Султан. Кесем. Это имя въелось в мою кожу, отпечаталось на языке, пропахло кровью, смертью и... вечностью. Но это сейчас. А тогда это имя ничего не говорило мне, и я с равнодушием крутил его в голове. — Дорогу, Валиде Кесем Султан Хазрет Лири! — послышался громкий голос евнуха, вырвавший меня из раздумий. Я обратил свой взор на то место, где сейчас должна была появиться султанша. Вот расступаются люди, вот известный всему Стамбулу евнух по имени Хаджи-ага, богато одетый, с обилием перстней на пальцах, высокой шапкой и соболиным мехом на плечах, ведёт рукой вперёд, указывая госпоже дорогу. И вот появляется она. Все, кто описывал ее внешность, лгали. Принижали ее. В первую нашу встречу она была не просто красива - она была несравнима ни с чем на этой земле. Впрочем, она такой и осталась. Кажется, тогда Кесем Султан должно было быть около сорока, но выглядела она намного моложе. С госпожи нужно было писать картины, ее наружности воспевать оды. Я посмею попробовать описать ее, но попрошу читателя понять, что нет на свете настолько прекрасных слов, с помощью которых можно было бы сделать подобное и представить женщину раз в десять красивее той, о которой поведают следующие строки. Идеально очерченные пропорции лица, будто лучшее творение самого профессионального художника на всем белом свете, творение, над которым он корпел тысячу бессонных ночей, пухлые губы цвета спелой вишни, острые скулы, безупречно ровный нос, густые, темные ресницы и такие же темные волосы, уложенные, собранные дорогими заколками в аккуратную, строгую прическу. Статный силуэт, драгоценные украшения и массивные одежды, облегающие стройный стан, выдавали в ней госпожу. Осанку Кесем Султан держала неестественно ровную. "Это - не человек, это - творение высшего разума." - подумал я. Кожа султанши была бледна, как снег. Тогда я списал это на наступившие морозы, однако цвет был настолько светел, что ее руки сильно контрастировали с остальными ладонями, тянущимися за едой рядом. Теперь меня уже не удивляли байки, ходившие в народе. Да что там, в ту секунду я - зрелый воин, опытный янычар, руководитель многих успешных походов, сам был готов поверить в них, нарушив все свои прежние моральные устои. Будто почувствовав на себе пристальный взгляд, Кесем Султан обернулась. Аллах, все, что я описывал до этого меркло перед ее взглядом. Эти глаза, такие сияющие, цвета спокойного Босфора, глубокие, словно два лазурных омута и стеклянные. Я с детства верил, что в глазах таится душа человека, что по ним можно ее прочитать. Однако, и это было второе, что я заметил в султанше - ее глаза не отражали душу, в них вообще ничего не было. Пусто. Да, они были внимательные, изучающие, возможно даже пронзительные, но души я в них не увидел, не нашел. Меня это не отпугнуло, хотя очень удивило. Судьба поставила тогда на мне особую метку. Я стоял, как заворожённый, пока она сама не подошла ко мне. — Значит, мой сын тебя назначил следить за мной? — с холодной насмешкой вопросила Кесем Султан. Когда она приблизилась, ноздри уловили запах смеси цветочных ароматов, и он сразу заполнил все мои лёгкие, заменяя воздух. Ну и пусть. Дышать им было все равно, что вдыхать ароматы рая. — Как твое имя? Из гипноза меня вывел голос. Самый прекрасный из всех, что я когда-либо слышал, он ещё не раз будет являться мне во снах. Сладкая мелодия, ради прослушивания которой я впоследствии готов был умолять Кесем Султан даже о самых страшных проклятиях, самых низких ругательствах, лишь бы только она лилась. Собрав все мужество, я произнес: — Кеманкеш ага, султанша, — и склонил голову в знак уважения. Казалось, она совсем не заметила моего замешательства и хриплого тембра, равнодушно смотрела, и чтобы прервать повисшее молчание, я добавил: — Повелитель послал меня не следить, а охранять вас, госпожа. Ах, да. В своих описаниях я совсем забыл указать, что султан Мурад назначил меня кетхюдой султанши. Формально - ради безопасности Валиде Султан, на самом деле - следить, чтобы властная госпожа, которую сын-повелитель только лишил регентства, не проводила тайные Советы и не лезла в дела государства. Кесем Султан усмехнулась. Конечно, она прекрасно знала о настоящей цели моего прибывания здесь. Падишах решил доверить мне самое ценное сокровище империи неспроста. Много лет я верой и правдой служил султану, никогда не передавал, не отступался. Это был один из моих главных принципов, который она разрушила одной только голубизной своего взгляда. В тот момент я понял, что ради госпожи готов на все. Я никогда не верил в любовь с первого взгляда, был убежден, что прежде чем полюбить, нужно было узнать человека, ведать обо всех его достоинствах и недостатках, привязаться к нему. Ещё один разрушенный ею устой. Что же это было? Влечение, восхищение? Чем больше я пытался заменить слово «любовь» на более подходящее, тем сильнее осознавал, что лишь обманываю себя. С того рокового дня моя жизнь изменилась. Я предал все, во что верил - теперь был предан только ей. Ради нее я убивал, пытал иногда совсем невинных людей, сотни раз ослушивался халифа, даже попытался свергнуть его, когда она приказала. Не колеблясь ни секунды, я бы погиб за свою госпожу. Так глупо, что и смешно вспоминать, но когда я видел ее, превращался в мальчишку, не мог вымолвить ни слова. Я писал ей письма, полные любви и нежности - она никогда не писала в ответ. Но меня не отталкивала ее невзаимность, хотя причины я не знал, но предполагал, что Кесем Султан боится запретности этих чувств. Как я ошибался. Грубо говоря, мне было все равно, я и не ждал от нее ответа, ни к чему не принуждал и никогда бы не смог. Кесем Султан позволяла мне быть рядом, читала письма, не противилась двусмысленным комплиментам, проще говоря, просто использовала мою верность. В глубине души я всегда понимал это, но не злился на султаншу, даже сейчас не злюсь, просто не могу. Я влюблен больной любовью, моя любовь - это недуг, это яд и щербет одновременно, и я пью его, наслаждаясь. Преступив все законы ислама, я сделал ее своим идолом, которому с удовольствием поклонялся. Я жил, дышал, ел, пил, спал и не спал, грешил, совершал благие дела - абсолютно все, что я делал было для моей госпожи. Для любого воина самая благая смерть - смерть на войне, смерть, как жертва во имя империи. Моим же благом стала смерть во имя нее. Она не старела, время было над ней не властно. Меняла вкус, одежды, безусловно, но не старела. Все такая же прекрасная. *** Я до сих пор помню тот роковой день, он не выходит из моей головы. Мы были в том же вакфе, в котором встретились впервые много лет назад. Султанша стояла неподалеку, а я охранял вход. Султан Мурад окончательно поссорился со своей матерью. Вино, безумие и жажда власти, которую он впитал вместе с грудным молоком, захлестнули его. Он решился отправить к ней своих палачей, решился казнить ее в тот самый момент. Здание наполнилось испуганными криками, стоило бостанджи появиться на его пороге. Все разбежались, расступились, давая им дорогу. Мой взгляд опустился на руки одного из воинов, а затем я обернулся на султаншу. Она смотрела туда же, куда и я - на шелковый шнурок. Она все поняла, и вновь горькая ухмылка, всегда в клочья раздирающая мое сердце, коснулась потрясающих губ. Вместе со мной в вакфе был ещё один верный ей человек - Халиль паша. Крикнув ему что-то вроде "Защищайте Валиде Султан!", я вытащил меч и бросился в атаку. Их было много, они окружили меня, однако я не сдавался. Биться становилось все тяжелее, пятеро из них уже пали замертво. Оставалось двое, а сил - все меньше. Проявив неосторожность, я переключился на одного и вдруг почувствовал пронзительную боль в области ребер: меч второго проткнул меня насквозь, ранил прямо в печень. Несмотря на ранение, я расправился с остальными и лишь когда убедился в отсутствие угрозы для госпожи своего сердца, безвольно упал на холодный, каменный пол. Она следила за битвой с напряжением, боялась. За что или за кого? Я не знал, до сих пор не знаю причину того страха в ее глазах. Когда я уже лежал на земле, султанша медленно двинулась навстречу. Боль не оставляла возможности вздохнуть, но мне было так хорошо и приятно, как никогда в жизни. Я умру за нее, я пожертвовал собой ради нее, о лучшей гибели я и мечтать не мог. Пред глазами расползалось мутное, темное пятно. Мне оставалось недолго, лишь бы успеть в последний раз взглянуть на объект моих воздыханий, на мою тайную, давнюю страсть. Она плыла по направлению ко мне, словно лебедь. Особенно грациозная, особенно статная. Моему желанию суждено было сбыться: последним, что я видел, стал ее силуэт, гордо стоявший надо мной и ледяной взгляд, пристально изучавший мое тело. Кесем Султан не смотрела мне в глаза, но мне и не было это нужно. Однако она подарила мне нежную улыбку. Сердце, прежде угасающее, готово было теперь выпрыгнуть из груди. Глупый орган, за эту улыбку можно было бы отдать все, а тебя хватило лишь на пару стуков. Я вознёс хвалу Всевышнему за то, что в последний раз позволил увидеть завладевшую моей душой. Кажется, тогда, в своей предсмертной молитве я признался Аллаху, что готов ещё тысячу раз прожить и умереть, только бы в каждой этой жизни видеть ее. Веки потяжелели и опустились, во рту чувствовался вкус металла, а я, как в бреду, шептал ее имя. Без титулов, без обращений, я пробовал его на вкус. Я пробовал на вкус вечность.