Глава восемнадцатая.

      Вечер опустился на Нью-Йорк тяжелым, мокрым одеялом. Холодный дождь, который начался еще днем, теперь превратился в ледяной ливень, хлеставший по панорамным окнам пентхауса. Внутри было темно. Дэмиан не включил верхний свет. Горела только одна настольная лампа в углу, выхватывая из полумрака бледное лицо Эмилии. Она механически складывала физиотерапевтическое оборудование в сумку. Смотать провода. Положить электроды в чехол. Закрыть банку с мазью. Она двигалась медленно, как во сне, или как человек, идущий по дну глубокого океана. Её движения были лишены обычной четкости — они были вязкими, тяжелыми. Дэмиан сидел в кресле. Его нога горела огнем (сегодня она перегрузила сустав, но он не издал ни звука), но он не обращал на это внимания. Физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось у него в груди. Он следил за каждым её движением. Он видел, как мелко дрожат её пальцы, когда она пытается попасть «собачкой» молнии в замок. С первой попытки не вышло. Со второй тоже. Он видел, как она на секунду замирает, опираясь ладонью о край стола, и закрывает глаза, чтобы просто не упасть от свинцовой усталости. — Эмилия, — позвал он тихо. Она вздрогнула всем телом. Резко. Испуганно. Опять этот рефлекс. Тень страха перед ним. Дэмиан стиснул зубы так, что заболели скулы. Этот страх был его творением. — Я закончила, — её голос был похож на шелест сухих осенних листьев. Ломкий, безжизненный. — Завтра выходной. У меня… мне нужно уехать на пару дней. Она не сказала «на похороны». Она избегала этой темы, пытаясь удержать остатки профессиональной стены, которая уже рухнула, но она все еще стояла среди её обломков. — Я знаю, — сказал он. Она подняла на него пустой, расфокусированный взгляд. — Откуда?.. — Новости. Она кивнула. Просто кивнула. Медленно, отрешенно. Без истерик, без новых слез — видимо, лимит был исчерпан. — Я вернусь во вторник, — сказала она. — Программу на выходные я оставила на столе. Не пропускай лед. Это важно. Она взяла тяжелую сумку, перекинула ремень через плечо (поморщившись от боли в ушибленном месте) и повернулась к двери. — Стой. Эмилия остановилась. Она не обернулась. Её плечи напряглись, сжались, словно она ожидала удара в спину. Или очередного крика. Дэмиан с трудом поднялся, опираясь на один костыль. Второй он оставил у кресла. Он подошел к ней. Не вплотную, чтобы не пугать, но достаточно близко, чтобы чувствовать исходящий от неё холод. — Рейс до Амстердама сегодня в одиннадцать, — произнес он ровно. — Коммерческие линии перегружены из-за грозового фронта. Рейсы задерживают. В терминале хаос. Ты будешь сидеть в аэропорту шесть часов на пластиковом стуле, в шуме и духоте, а потом лететь семь часов в экономе, зажатая между туристами и плачущими детьми. Эмилия наконец медленно повернулась. На её лице отразилось слабое, мутное недоумение. — Я справлюсь. У меня есть билет. Я купила последний… — Я его аннулировал. Её глаза расширились. В этой безжизненной глубине наконец мелькнула искра — не злости, а шока. — Что ты сделал? — прошептала она. — Ты не полетишь обычным рейсом, Эмилия. Не сегодня. Не в таком состоянии, — перебил он жестко, но без агрессии. В его голосе была твердость скалы. — Ты просто не долетишь. Ты рухнешь где-нибудь над Атлантикой от истощения. Он протянул ей плотный черный конверт, который до этого сжимал в руке. — Мой борт ждет в Тетерборо. Вылет через два часа. На борту только ты. Там есть кровать. Душ. Тишина. Ты сможешь поспать. Эмилия смотрела на конверт, как на бомбу. — Дэмиан, я не могу… это слишком… — она попыталась возразить, но голос сломался, превратившись в всхлип. — Можешь, — сказал он, делая шаг вперед. — Это не подарок. И не попытка купить твое прощение. Я знаю, что прощения мне нет. Он смотрел ей прямо в глаза, и впервые за два месяца его взгляд был ясным, открытым и полным боли. — Твоя семья погибла, Эмилия. Твой мир рухнул. А я… я вел себя как последняя мразь, заставляя тебя обслуживать мое эго, пока ты умирала внутри. Он сглотнул ком в горле. — Я не могу вернуть твоих дядю и тетю. Я не могу забрать твою боль. Я вообще ничего не могу исправить. Но я могу сделать так, чтобы ты долетела до дома в тишине и покое. Чтобы тебе не пришлось улыбаться стюардессам, терпеть соседей или прятать слезы от посторонних. Он вложил конверт в её безвольную, холодную руку и сжал её пальцы своими. — Машина ждет внизу. Водитель уже забрал твои вещи из твоей квартиры — я позвонил консьержу. Тебе ничего не надо делать. Просто сядь в машину, закрой глаза и поспи. Эмилия смотрела на конверт. На золотой логотип частной авиакомпании. Потом она медленно подняла глаза на него. В них стояли слезы. Не от горя, а от того, что кто-то впервые за эти сутки взял на себя решение её проблем. Кто-то снял с неё этот неподъемный груз ответственности, позволил ей быть просто слабой. — Зачем? — прошептала она одними губами. — Потому что ты была рядом, когда я падал, — ответил он просто. — Теперь моя очередь подставить плечо. Хоть оно и кривое. Она молчала минуту. В тишине было слышно только биение дождя о стекло. Потом её лицо дрогнуло. Железная маска, которую она носила месяцами, треснула и осыпалась. Она шагнула к нему. Не отшатнулась. А шагнула к нему. И уткнулась лбом в его здоровую грудь. Она не обняла его — у неё не было сил поднять руки. Она просто прислонилась к нему, как к столбу, перенося весь свой вес на него, и замерла. Она пахла дождем и горем. Дэмиан застыл. Он перестал дышать. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот хрупкий момент абсолютного доверия. Он медленно, очень осторожно поднял свободную руку. И, не касаясь её тела, накрыл её затылок своей большой теплой ладонью. Осторожно. Бережно. Как святыню. — Езжай к родным, Эми, — прошептал он ей в макушку, чувствуя, как мелко она дрожит. — Поспи. Я разберусь со всем остальным. Она судорожно, рвано вздохнула, втягивая его запах. Потом отстранилась. Она не смотрела ему в глаза — ей было стыдно за свою слабость. Она быстро, почти бегом направилась к двери, сжимая конверт. — Спасибо, — донеслось уже из коридора. Тихое, надломленное. Тяжелая входная дверь закрылась. Дэмиан остался стоять посреди темной комнаты, опираясь на костыль. Его ладонь все еще помнила прохладу её волос. В груди было пусто, но это была чистая пустота. Он знал, что не искупил вину. Он знал, что впереди еще долгий путь из ада. Но он знал, что сегодня, через три часа, она будет спать в нормальной постели над облаками, а не плакать, свернувшись калачиком, в грязном туалете аэропорта Кеннеди. И это было единственное, что имело значение в эту ночь.

***

Рейс из Амстердама приземлился в Тетерборо с опозданием. Нью-Йорк встретил её тем же, чем и проводил — мелким, противным дождем. Эмилия сидела на заднем сиденье такси. Машина мчалась по мокрой трассе, дворники ритмично отсчитывали секунды. Она вернулась. Похороны прошли как в тумане. Черные зонты, бесконечные руки, которые жали её руку, слова соболезнования, которые слились в один гул. Её отец не смог присутствовать на похоронах брата и его жены, оказавшись в больнице, так что она была одинока среди десятков или сотни людей. Матушка осталась с ним. Но она выдержала. Она была идеальной Эмилией Ван дер Берг — стальной леди в черной вуали. Хотя теперь, когда она подъезжала к Манхэттену, её накрыл ужас. Её квартира. Она представила, как открывает дверь. Как входит в тишину. Как видит вещи, которые напоминают о прошлой жизни. Там никого нет. Там звенящая, мертвая тишина, в которой можно сойти с ума. Она не могла туда пойти. Физически не могла. Подруги? Нет. Они будут смотреть на неё глазами побитой собаки, предлагать чай и говорить: «Держись». Ей не нужна была жалость. Ей не нужны были слова. Ей нужно было место, где она могла бы просто быть. Где не нужно надевать маску. Где знают, что она сломана, и не пытаются её склеить дешевым клеем утешений. Палец завис над контактом с до боли знакомым номером. Она нажала вызов. Дэмиан не спал. Он сидел в гостиной, гипнотизируя взглядом выключенный телевизор. Ортез лежал на полу — он снял его, давая ноге отдохнуть. Телефон на столе ожил. Он знал, кто это. Он отслеживал её рейс через приложение. Взял трубку. — Ты приземлилась? — спросил он вместо «алло». — Да, — её голос был тихим, уставшим, но в нем уже не было той истерики четверга. Это был голос человека, который выгорел дотла. — Я… я хотела сказать спасибо. За самолет. Это… это спасло меня. — Не за что, — ответил он сухо. — Езжай домой, Эмилия. Выспись. Завтра не приходи. Возьми еще пару дней. В трубке повисла пауза. Тягучая, неудобная. Дэмиан слышал шум дороги на том конце. — Дэмиан… — она запнулась. — Я не могу поехать домой. Он напрягся. — В чем дело? Забыла ключи? — Нет. Там… — она набрала воздух. — Возле моего дома пресса. Я проверила соцсети, там дежурят фотографы. Дэмиан прикрыл глаза. Это была ложь. Он знал, где она живет. Это был один из самых охраняемых домов на Парк-авеню. Там подземный паркинг, консьерж-сервис уровня Пентагона и частная охрана. Ни один папарацци не подойдет к её двери ближе чем на сто метров. Она могла заехать в гараж, подняться на лифте и никого не встретить. Она врала. Она не боялась камер. Она боялась тишины. — Поезжай в отель, — сказал он. Голос разума кричал: «Не пускай её! Держи дистанцию! Ты только начал собирать себя заново. Если она войдет сейчас, вся твоя защита рухнет к чертям». — «Плаза» или «Мандарин». Я могу забронировать. — Я не хочу в отель, — быстро ответила она. В голосе промелькнули нотки паники. — Там чужие люди. Там много персонала… Ещё больше глаз. Я не хочу… — А ко мне ты, значит, хочешь? — спросил он жестче, чем планировал, перебивая. — Эмилия, у нас уговор. Врач и пациент. Ты уверена, что это хорошая идея? — Пожалуйста, — прошептал она в ответ. Это одно слово разбило его оборону. В нем не было кокетства. В нем была чистая мольба утопающего. Почему он? Почему из всех людей в Нью-Йорке она звонит ему — человеку, который швырял в неё деньги и орал на неё? Возможно, именно поэтому. Он видел её худшую версию. Он слышал, как она выла в ванной. Ему не нужно было ничего объяснять. С ним не нужно было быть «сильной Ван дер Берг». Они оба были калеками — он физически, она морально. Два обломка кораблекрушения, которых прибило друг к другу. Дэмиан посмотрел на свою пустую квартиру. На гостевую дверь, которая была закрыта уже много месяцев. Он понимал риск. Если она приедет сейчас, с запахом похорон и дождя, и останется здесь… та стена, которую он строил так упрямо, рухнет. Он снова начнет чувствовать. А чувства — это боль. Он не хотел влюбляться заново. Он не хотел снова проходить через ад отвержения. Но потом он вспомнил её дрожащие руки в четверг. И то чувство вины, которое грызло его. И, где-то на самом дне, под слоями пепла, обиды и гордости, шевельнулось то самое чувство. Живое. Теплое. То, которое заставило его тогда отправить за ней самолет. Он все еще хотел её защитить. — Дэмиан? — её голос дрожал. Она думала, он отказал. Он тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. — Водитель знает дорогу, — сказал он глухо. — Код ты знаешь. Гостевая спальня справа по коридору. — Спасибо, — выдохнула она. — Эмилия, — добавил он предупреждающе. — Это на одну ночь. Пока не разгонят папарацци. — Конечно. Только на одну ночь. Он сбросил вызов. Дэмиан отшвырнул телефон на диван и уставился в потолок. — Идиот, — сказал он в пустоту. — Ты просто идиот, Риверс. Ты сам открываешь ворота троянскому коню. Но он уже встал, взял костыль и пошел в гостевую комнату. Нужно было проверить, есть ли там чистое белье. Это был жест не хозяина, а мужчины, который ждет женщину. Как бы сильно он ни пытался это отрицать. Авто остановилось у парадного входа. Дождь лил стеной, размывая огни ночного Манхэттена в дрожащие пятна. Эмилия забрала вещи и вышла. Холодный воздух тут же ударил в лицо, но она его почти не почувствовала. Она была в вакууме. Лифт поднимался на последний этаж преступно быстро. Уши заложило. Эмилия смотрела на свое отражение в зеркальной панели. Бледная женщина в черном пальто, с запавшими глазами и мокрыми прядями у лица. Она не была похожа на Эмилию Ван дер Берг. Она была похожа на тень. Код сработал. Замок щелкнул, пропуская её внутрь. В квартире было тихо и темно. Горела только подсветка на кухне и торшер в глубине гостиной. Эмилия вошла, втягивая чемодан на колесиках. Колеса глухо простучали по стыку паркета. Она закрыла за собой дверь, отрезая реальный мир. Тут была тишина. Но не та мертвая, звенящая тишина её пустой квартиры, которой она так боялась. Здесь тишина была живой. Здесь пахло кофе (утренним, выветрившимся), мужским парфюмом и… домом. — Ты добралась. Глос прозвучал из тени гостиной. Эмилия вздрогнула и повернула голову. Дэмиан стоял у окна. Он не сидел. Он стоял, опираясь на костыль, хотя она знала, как сильно у него болит нога к вечеру. Он ждал её стоя. На нем были простые серые спортивные штаны и черная футболка. Никакого ортеза — видимо, снял перед сном. Он медленно подошел к ней, тяжело припадая на левую ногу. Стук костыля — единственный громкий звук в комнате. Он остановился в паре метров. Осмотрел её с ног до головы. Его взгляд задержался на черном пальто, на дорожной сумке, на её серых от усталости губах. В его глазах не было жалости. В них было что-то темное, тяжелое. Понимание. — Я… да, — её голос сел. Она попыталась снять пальто, но пуговицы не слушались онемевших пальцев. — Прости, что я так… свалилась на голову. — Оставь, — он кивнул на чемодан. — Я потом уберу. Раздевайся. Эмилия наконец справилась с пуговицами. Пальто упало на банкетку. Она осталась стоять посреди его прихожей, чувствуя себя странно беззащитной без верхней одежды. Ей казалось, что она голая. Что он видит все трещины на её душе. Дэмиан сделал шаг к ней. Она инстинктивно напряглась, но он прошел мимо, чтобы закрыть второй замок на двери. Его тепло на секунду окутало её, когда он оказался рядом. — Гостевая готова, — сказал он, стоя к ней спиной. — Я постелил свежее. Он обернулся. — Ты голодна? Эмилия покачала головой. От одной мысли о еде тошнило. — Нет. Я просто хочу… лечь. — Хорошо. — Он кивнул в сторону коридора. — Идем. Они шли по коридору. Он впереди, хромая, она следом, как потерявшийся ребенок. Дверь в гостевую была открыта. Дэмиан вошел первым и включил неяркий ночник. Комната была прохладной и чистой. Эмилия увидела кровать. И у неё перехватило дыхание. Одеяло было откинуто уголком, приглашая лечь. На тумбочке стоял графин с водой и стакан. А рядом лежал блистер с обезболивающим (он знал, что у неё мигрень) и… её забытая здесь месяц назад зарядка для телефона. Он нашел её. И положил сюда. Эти мелочи — откинутое одеяло, вода, зарядка — кричали громче любых слов. Он ждал её. Он не просто «разрешил перекантоваться». Он готовился к её приходу. Эмилия почувствовала, как к глазам снова подступают слезы. Не горькие, как на похоронах, а теплые, разъедающие. — Спасибо, — прошептала она, не в силах посмотреть на него. Дэмиан стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, разгружая ногу. Он смотрел на неё, и его маска безразличия дала слабину. Ему хотелось подойти. Ему хотелось прижать её к себе, потому что она выглядела так, словно рассыплется от дуновения ветра. Но он удержался. Он сжал руку на рукоятке костыля до побеления костяшек. — Ванная там же, где и была. Полотенца на полке, — сказал он хрипло. — Если что-то нужно… я в соседней комнате. — Дэмиан, — она подняла на него глаза. — У меня… правда были репортеры? Или ты знал? Он помолчал секунду. В полумраке его глаза казались черными. — Какая разница, Эмилия? Ты здесь. Дверь закрыта. Никто тебя не тронет. Он не стал её разоблачать. Он сохранил её маленькую ложь, чтобы сохранить её достоинство. — Спи, — бросил он и, развернувшись, вышел, прикрыв за собой дверь. Эмилия осталась одна в тишине чужой спальни. Она села на кровать, провела рукой по прохладной простыне. Здесь было безопасно. Впервые за три дня она выдохнула. Она сняла туфли, забралась под одеяло прямо в одежде, свернулась калачиком и провалилась в сон еще до того, как её голова коснулась подушки. А за стеной Дэмиан Риверс стоял в темном коридоре, слушая её дыхание, и понимал, что его спокойная, одинокая жизнь закончилась в ту секунду, когда она переступила порог.