Глава семнадцатая.

      В пентхаусе пахло озоном, мокрым асфальтом и резкой, щиплющей глаза ментоловой мазью. За панорамными окнами нью-йоркское небо затянуло тяжелыми тучами, что идеально совпадало с атмосферой внутри квартиры. Дождь хлестал по стеклу, создавая ритмичный, убаюкивающий шум, который, однако, никого не успокаивал. Дэмиан лежал на массажном столе, уткнувшись лицом в специальное отверстие. Его руки безвольно свисали вниз, касаясь прохладного пола. Внешне он казался расслабленным, но это была ложь. Внутри он был натянут, как стальной трос, готовый лопнуть от перенапряжения. Эмилия работала над задней поверхностью его бедра. Её руки были сильными, уверенными и пугающе горячими. Она втирала разогревающий гель, разминая мышцы, которые «забились», компенсируя нагрузку на больное колено. Её большие пальцы с силой надавливали на фасции, проходясь вдоль волокон. Это была пытка. Каждое её касание, каждое скольжение ладони вверх, к ягодице, вызывало у Дэмиана фантомные, непрошеные воспоминания. Его мозг, лишенный эндорфинов от игры, подсовывал ему картинки из Парижа. Он помнил эти руки. Он помнил, как в номере отеля эти же самые пальцы впивались в его спину не с медицинской точностью, а со страстью. Он помнил, как она царапала его лопатки, когда он входил в неё. Он помнил вкус её кожи, смешанный с запахом дорогого вина. Помнил, как это повторялось, у него в пентхаусе, даже если по-другому. А теперь эти руки были здесь. Они касались его тела, но между ними была стена из латексных перчаток и врачебной этики. «Нет», — жестко оборвал он себя, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — «Это просто массаж. Она просто врач. Ты платишь ей (ну, технически клуб платит), чтобы она чинила твое мясо. Это техобслуживание. Не смей ничего чувствовать». Он выстраивал стену. Кирпич за кирпичом, заливая их цементом равнодушия. На прошлой неделе он допустил ошибку. Фатальную ошибку. Он посмотрел на неё как мужчина. Он заказал ей кофе. Он пожалел её. И это мгновенно сделало его уязвимым. Он не мог этого допустить. Не сейчас, когда он — калека, который даже не может убежать от неё на своих двоих. — Мышцы в тонусе, — голос Эмилии нарушил тишину, смешиваясь с шумом дождя. Он звучал мягче, чем обычно. Она тоже изменилась за эту неделю. После того кофе она стала… внимательнее? Мягче? Словно ждала, что он сделает следующий шаг. — Ты хорошо поработал вчера на велотренажере. Квадрицепс отзывается. — Угу, — буркнул он в пол, не поднимая головы. — Если отек не вернется к вечеру, завтра добавим упражнения на баланс. Может быть, даже попробуем полуприседания у стены с фитболом. Она сделала паузу. Она ждала реакции. Раньше он бы огрызнулся («Я не инвалид, давай сразу штангу, я жал сто двадцать») или пошутил. — Делай что нужно, — ровно, механически ответил он. Эмилия на секунду остановила руки. Дэмиан кожей почувствовал, как она замерла. Это равнодушие сбивало её с толку больше, чем его прошлые крики. Крики — это эмоция. Равнодушие — это смерть. Она продолжила массаж, переходя ниже, к икроножной мышце. Её дыхание стало чуть слышнее. — Дэмиан? — позвала она тихо. — Что? — голос был лишен интонаций. Сухой, деловой скрежет. — Ты… в порядке? В смысле, кроме колена. Ты почти не разговариваешь последние три дня. Ты даже перестал жаловаться на еду. Дэмиан закрыл глаза. Её забота была как кислота. Она разъедала его защиту. — Я сосредоточен на восстановлении. Разве не этого ты хотела? Профессионализма? Тишины? — Есть разница между профессионализмом и игрой в мертвеца, — заметила она, нажимая на триггерную точку под коленом чуть сильнее, чем нужно. Боль прострелила ногу, но Дэмиан даже не дрогнул. Он приветствовал эту боль. Она была понятной. Она заглушала желание перевернуться, схватить её за запястья и повалить на этот стол. — Я не играю. Я берегу энергию. Меньше болтовни — больше дела. Закончила? Эмилия резко убрала руки. Тепло исчезло, и кожу тут же начал холодить воздух кондиционера. — Да. Переворачивайся. Нужно проверить угол сгибания. Дэмиан медленно, с кряхтением перевернулся на спину. Он сел, спуская ноги со стола. Эмилия стояла между его разведенных коленей, совсем близко. Слишком близко. Он чувствовал запах её духов — тот самый жасмин. Этот запах пробивался даже сквозь ментол, ударяя прямо в лимбическую систему. Она смотрела на него с немым вопросом. В её глазах, за стеклами стильных очков, он видел растерянность и робкую попытку найти контакт. Она искала того парня, который на прошлой неделе сказал, что она выглядит уставшей, и настоял на нормальном кофе. Дэмиан смотрел сквозь неё. Он расфокусировал взгляд, уставившись куда-то в район её мочки уха. — Давай быстрее, — бросил он, глядя на настенные часы. — У меня звонок с агентом через двадцать минут. Мне нужно подготовиться. Эмилия поджала губы. Она поняла. Он снова закрылся. Но на этот раз он не выставил шипы, он просто опустил железные жалюзи. Она положила руки на его голень и бедро. Её ладони были влажными. — Сгибай, — тихо скомандовала она. Он начал сгибать ногу. — Градус? — спросил он, глядя на угломер в её руке, демонстративно игнорируя её лицо. — Сто пятнадцать. Неплохо. — Надо сто двадцать. Дави сильнее. — Дэмиан, — её голос дрогнул. — Ткани ещё отечные. Будет больно… — Я сказал, дави, — приказал он голосом, которым отдают команды новичкам на площадке в четвертой четверти. Жестко. Безапелляционно. — Мне нужен результат, Ван дер Берг, а не твоя жалость. Она замешкалась на секунду, а потом надавила. Дэмиан стиснул зубы так, что желваки стали каменными. Он чувствовал, как натягиваются спайки, как ноет сустав. Боль была острой, отрезвляющей. Белая вспышка перед глазами. Эта боль была спасением. Она выжигала ненужные мысли о её губах, о том, как одиноко ему было по ночам, и о том, как сильно он хотел уткнуться лицом ей в живот прямо сейчас. Боль — это просто. Отношения — это сложно. — Хватит, — резко сказала Эмилия, отпуская ногу. Она видела, как побелели его костяшки пальцев, вцепившиеся в край стола. — Сто восемнадцать градусов. На сегодня достаточно. Я не буду рвать тебе связку второй раз только ради твоего эго. Она отошла к столу, чтобы записать данные в планшет. Её руки дрожали, и она пыталась это скрыть, суетливо перекладывая стилус. Дэмиан наблюдал за ней украдкой, пока она не видела. Она поправила выбившуюся прядь волос — тот самый жест, который зацепил его неделю назад. Его сердце предательски екнуло, пропуская удар. Ему захотелось сказать что-то человеческое. Спросить, не промокла ли она, пока шла от машины. Сказать спасибо за то, что она терпит его закидоны. Предложить остаться, пока дождь не стихнет. «Заткнись», — приказал он себе с ледяной яростью. — «Ты уже заплатил миллион за ошибку. Ты уже влюбился один раз и остался с разорванным коленом и разбитым эго. Второй раз ты не вывезешь. Заткнись и иди в душ». — Закрой дверь, когда будешь уходить, — бросил он, тяжело сползая со стола и хватая костыли. — Код тот же. Он пошел в сторону ванной, стуча костылями по паркету, даже не взглянув на неё напоследок. Эмилия осталась стоять посреди комнаты с планшетом в руках. Она смотрела на его широкую спину, на напряженные мышцы плеч, на то, как он хромает, упрямо не прося помощи. Она не знала, что за этой ледяной броней Дэмиан Риверс сейчас боролся с самым сильным желанием в своей жизни — обернуться, отшвырнуть костыли и попросить её остаться. Но он не обернулся. Дверь ванной захлопнулась. Щелкнул замок. Дэмиан отбросил костыли, они с грохотом упали на кафель. Он включил воду на полную мощность — ледяную, обжигающе холодную. Он встал под душ, прямо в одежде, уперся лбом в мокрую стену и закрыл глаза. Вода била по плечам, но она не могла смыть ощущение её горячих рук на его коже. Это будет очень, очень долгая неделя.

***

Если первый месяц был окопной войной с криками, летающими предметами и запахом перегара, то второй месяц превратился в вакуум. Холодный, звенящий, безвоздушный вакуум. Дэмиан перестал спорить. Перестал хамить. Перестал жаловаться на боль или скуку. Он побрился. Он попросил клининговую службу вычистить пентхаус до блеска. Теперь здесь пахло не мужской берлогой, а операционной — лимоном и хлоркой. Он превратился в машину. В киборга с функцией восстановления. — Доброе утро, доктор, — говорил он ровно в восемь, когда она входила в дверь. Он уже сидел на кушетке, готовый к процедурам. Ортез расстегнут, полотенце подготовлено. Никаких задержек. Он выполнял все инструкции с пугающей, маниакальной точностью. «Согни ногу». Он сгибал. Четко до боли, не издавая ни звука. «Еще подход». Он делал. Даже когда мышцы дрожали от напряжения, он не просил перерыва. «Лед на двадцать минут». Он лежал неподвижно, как труп, глядя в потолок или в телефон, ровно двадцать минут. Как только таймер на её телефоне пищал, он снимал компресс. Он был вежлив. И эта вежливость была хуже любой пощечины, хуже любого мата. Он говорил «спасибо» и «пожалуйста», но тем тоном, которым обращаются к официанту, принесшему счет, или к таксисту. Безликим, плоским тоном. Он стер из их общения всё личное. Выжег напалмом. Никаких шуток про её очки или строгие юбки. Никаких вопросов, устала ли она. Никаких намеков на то, что между ними когда-то был Париж, была «сделка» или хотя бы тот вечер с кофе, когда он на секунду открылся. Но самым страшным было не это. Самым страшным были моменты его бытовой беспомощности, которые он пытался скрыть, но терпел крах. Среда. Кухня. Эмилия заполняла журнал в гостиной. Дэмиан решил, что хочет айс-кофе. Он не попросил её. Он принципиально перестал её о чем-либо просить. Он взял костыли и проковылял на кухню. Эмилия слышала, как он открыл шкаф, как звякнуло стекло, лёд. Она хотела встать и помочь, но знала, что он воспримет это как оскорбление. Она осталась сидеть, прислушиваясь. Дэмиан налил кофе в высокий стакан. Теперь задача усложнилась: как донести его до дивана? Руки заняты костылями. Он зажал стакан пальцами правой руки, обхватив рукоятку костыля. Неудобно. Ненадежно. Он сделал шаг. Второй. Костыль скользнул по плитке. Дэмиан дернулся, пытаясь сохранить равновесие. Его хват ослаб. Тяжелый стакан выскользнул из пальцев и рухнул на пол. Звон разбитого стекла был подобен взрыву. Кофе со льдом и осколки разлетелись по всей кухне, попав ему на здоровую ногу. — Черт… — выдохнул он сквозь зубы. Эмилия тут же вскочила. — Не двигайся! — крикнула она, вбегая в кухню. — Там стекло, ты порежешься. Она увидела его лицо. Дэмиан стоял посреди лужи и осколков, опираясь на костыли. Его лицо было багровым. Не от злости. От унижения. Он — капитан команды, миллионер, атлет — не мог просто налить себе кофе. Он был беспомощным, неуклюжим калекой, который снова создал проблему. Он чувствовал себя убожеством. Жалким, никчемным убожеством. Эмилия опустилась на корточки, начиная собирать крупные осколки руками. — Оставь, — хрипло сказал он. — Я вызову клининг. — Я уберу, Дэмиан. Стой на месте. — Я сказал, оставь! — рявкнул он, и в этом крике прорвалась старая боль. — Хватит ползать передо мной! Она подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. — Я не ползаю. Я помогаю. Сделай шаг назад. Он подчинился. Он смотрел, как она собирает стекло, как вытирает лужу бумажными полотенцами. Он ненавидел себя в этот момент так сильно, что ему хотелось разбить об стену и второй стакан. Когда она встала и выбросила осколки, он не посмотрел на неё. — Спасибо, — бросил он ледяным тоном, возвращая маску робота. — Извини за беспокойство. Это «извини за беспокойство» резало Эмилию по живому. Она пыталась пробить эту броню. Пыталась найти хоть щель в этом монолите. — Я видела новую статью про тебя в ESPN, — сказала она через час, накладывая тейп на его колено. — Аналитики пишут, что с твоей биомеханикой ты вернешься даже сильнее. Они сравнивают твой случай с Дерриком Роузом, но с лучшим прогнозом. Дэмиан даже не оторвал взгляда от смартфона, где он листал ленту новостей, не читая. — Я не читаю прессу, — сухо ответил он. — Это мусор. — Твой отец звонил мне вчера вечером, — предприняла она вторую попытку. — Спрашивал про динамику сгибания. Он очень переживает, Дэмиан. Может, тебе стоит… — Я сам с ним свяжусь, — перебил он, наконец посмотрев на неё. Взгляд был пустым, как у рыбы. — Это всё? Мы закончили с коленом? Или у нас по плану еще сеанс психотерапии, который я не заказывал? Эмилия замолчала. Она отрезала ленту тейпа, приклеила её и разгладила рукой. — Мы закончили. Каждый такой диалог был кирпичом. И за этот месяц Дэмиан построил вокруг себя Великую Китайскую стену. Он был идеальным пациентом. И абсолютно мертвым человеком. Пошёл уже третий месяц. И самым мучительным была не его холодность и не его молчание. Самым мучительным стала физическая близость, лишенная жизни. Они по-прежнему проводили вместе по четыре-пять часов в день. Эмилия касалась его постоянно. Это была её работа — разбивать спайки, возвращать эластичность тканям, учить мышцы работать заново. Раньше, в первые недели, даже когда он орал на неё или ненавидел, его тело предательски реагировало на её прикосновения. Она чувствовала, как под её пальцами напрягается квадрицепс, как сбивается его дыхание, когда она наклоняется слишком близко, как учащается пульс на сонной артерии. Тело помнило их страсть, и оно боролось с его разумом. Теперь Дэмиан научился отключаться. Он достиг совершенства в искусстве диссоциации. Вторая половина дня. Солнце заливает гостиную, создавая иллюзию тепла. Дэмиан лежит на массажном столе на спине. На нем только короткие спортивные шорты. Эмилия стоит сбоку. Её руки, смазанные массажным маслом с запахом нейтрального льна, скользят по его внутренней стороне бедра. Это приводящие мышцы. Самая интимная, самая чувствительная зона. Раньше одно прикосновение сюда заставляло его вздрагивать и тянуться к ней. Эмилия глубоко проминает мышцу, поднимаясь всё выше, к самому чувствительному месту, где крепится сухожилие. Её пальцы в миллиметрах от его паха. Она смотрит на него. Ничего. Абсолютно ничего. Дэмиан держит перед лицом планшет. Он читает аналитическую статью о фондовом рынке. Он даже не притворяется, что читает — он иногда делает пометки стилусом, выделяя абзацы. Его дыхание ровное, глубокое — четырнадцать вдохов в минуту. На его шее видно, как бьется жилка. Медленно. Ритмично. Эмилия незаметно коснулась запястья, якобы проверяя тонус, но на самом деле считая пульс. Пятьдесят восемь ударов в минуту. Брадикардия профессионального атлета в состоянии полного покоя. Для Эмилии это было изощренной, медленной пыткой. Она чувствовала жар его кожи. Она видела золотистые волоски на его ногах, шрам на колене, который уже побелел благодаря её стараниям. Она чувствовала его запах — естественный запах тела, смешанный с сандалом геля для душа, тот самый запах, который кружил ей голову последние месяцев девять. Она помнила вкус этой кожи. Помнила, как он стонал, когда она касалась его так. А он вел себя так, словно его трогает не живая женщина, с которой он спал и которую (как он утверждал) любил, а бездушный медицинский манипулятор. Робот-массажист. — Перевернись, — тихо сказала она. Голос сел. Дэмиан отложил планшет, перевернулся на живот, опустил лицо в отверстие стола и снова взял гаджет, продолжая чтение. Никакого зрительного контакта. Никакой неловкости. Эмилия начала работать с подколенной ямкой. — Здесь больно? — спросила она, нажимая на точку. — Нет, — голос глухой, из-под стола. — Нормально. В какой-то момент Эмилии захотелось вонзить ногти в его кожу. Ущипнуть его. Ударить. Сделать хоть что-то, чтобы сбить этот ровный ритм дыхания, чтобы он дернулся, выругался, посмотрел на неё с яростью — с чем угодно, кроме этого мертвого спокойствия. Но она сдержалась. Она продолжила монотонные движения. Вверх-вниз. Разминание. Растирание. Вечерами, возвращаясь домой, она долго стояла возле раковины, пытаясь смыть с рук ощущение его тела. Но фантомное тепло оставалось. В какой-то момент Эмилия начала сомневаться в собственной памяти. Это был эффект газлайтинга, который он создал своим равнодушием. «Может, я всё придумала?» — думала она по ночам, глядя в темноту своей спальни и обнимая подушку. — «Может, наш секс мне приснился? Может, та сцена на парковке, где он кричал о любви, была галлюцинацией на фоне стресса? Может, тот взгляд на четвертой неделе был просто игрой света?». Он был настолько убедителен в своей роли «просто пациента», что она начала чувствовать себя сумасшедшей сталкершей, которая придумала роман со звездой. Она становилась призраком в его доме. Она касалась его, но он не чувствовал её присутствия. И от этого она исчезала сама. Конец третьего месяца. Лето в Нью-Йорке переступило за экватор. За окнами пентхауса плавился асфальт, город изнывал от влажной жары, а небоскребы тонули в мареве. Но внутри квартиры время словно застыло в вечной мерзлоте. Кондиционеры работали на полную мощность, поддерживая стерильные девятнадцать градусов. К началу августа Эмилия сдалась. Не как врач — её руки были все так же тверды. Она сдалась как женщина, как человек, который пытался достучаться до глухой стены. Она перестала пытаться заполнять тишину. Перестала рассказывать новости из клуба. Она изменилась внешне. Раньше, даже приходя к нему рано утром перед работой, она выглядела безупречно: укладка волосок к волоску, свежий макияж, строгие, но стильные костюмы, которые были её броней в мире мужского спорта. Она не одевалась для него, она одевалась для себя, держа марку «дочери Ван дер Берга». Теперь она приходила в том, что первым попадалось под руку. Простые брюки, мятое поло. На базе переодевалась в хирургический костюм. Никакого макияжа — только темные круги под глазами, которые она больше не пыталась замазывать. Волосы, раньше лежавшие голливудской волной, теперь были стянуты в тугой, небрежный пучок, открывающий её тонкую, беззащитную шею. Она выглядела не просто уставшей. Она выглядела выцветшей. Как фотография, которую слишком долго держали на солнце. Она делала свою работу безупречно, но абсолютно механически. — Сто тридцать градусов. Хорошо, — её голос был лишен эмоций, как голос навигатора. — Следующее упражнение. Статика… — …Ты сегодня свободен раньше. Я ухожу. До завтра. Дэмиан видел это. Конечно, он видел. Он лежал на коврике, делая упражнения, и наблюдал за ней исподлобья. Он замечал, как она угасает. Как исчезает её дерзость, её снобизм, тот самый огонь в глазах, который бесил и возбуждал его в начале сезона. Теперь она была просто функцией. Телом, которое приходило, чинило его и уходило. Ему хотелось выть. Ему хотелось вскочить (насколько позволяла нога), схватить её за плечи и встряхнуть. Закричать: «Скажи хоть что-нибудь! Огрызнись! Назови меня идиотом! Только не смотри на меня этими мертвыми глазами!». Ему хотелось сорвать этот нелепый пучок с её головы, зарыться пальцами в волосы и целовать её до тех пор, пока она снова не станет живой. Но страх был сильнее. Животный, парализующий страх. «Если я дам слабину, — думал он, сжимая эспандер до боли в суставах, — если я покажу ей, что мне не все равно, она снова увидит во мне того зависимого идиота. Она снова вспомнит про деньги, про спор, про свою гордость. Если я подпущу её, она снова сможет меня уничтожить. А я только начал собирать себя по кускам». Поэтому он молчал. Он наблюдал, как она превращается в тень самой себя, и ненавидел себя за это молчание. Они стали двумя идеально функционирующими механизмами в пустом, холодном пентхаусе. Один чинил тело. Другой тренировал тело. Души они оставили за дверью. Никакой любви. Никакой ненависти. Только стерильная, холодная, профессиональная пустота, в которой эхом отдавался стук дождя или гул кондиционера. Казалось, так будет длиться вечно. Год. Два. Всю жизнь. Пока не случился тот самый вечер, когда система дала сбой. Четверг. Конец августа. В пентхаусе работал телевизор — шел предсезонный матч НФЛ. Синий свет экрана заливал гостиную, смешиваясь с мраком дождливого вечера. Дэмиан лежал на диване, закинув здоровую ногу на спинку. Ему было скучно. Колено ныло к дождю — тупая, сверлящая боль внутри сустава, от которой хотелось лезть на стену. Настроение было паршивым, вязким, как этот вечер. Щелкнул замок. Дверь открылась. Дэмиан даже не повернул головы от экрана, где квотербек готовил пас. Он посмотрел на настенные часы. — Ты опоздала на пятнадцать минут, — бросил он вместо приветствия. Тон был ровным, претенциозным. — Мой график не резиновый. Эмилия не извинилась. Она не сказала привычное: «Пробки на Пятой авеню». Она молча сняла мокрое пальто, повесила его на крючок (оно соскользнуло, но она не поправила) и прошла в комнату. Дэмиан скосил глаза. И замер на секунду. Она выглядела… странно. Обычно собранная до скрипа, сегодня она казалась какой-то расхристанной, словно сломанная кукла. Волосы выбились из пучка, прилипнув к мокрому лбу. Рубашка застегнута неправильно — одна пуговица пропущена, и ткань нелепо топорщилась на груди. Лицо было бледным, почти серым, как бумага. А глаза… Её глаза были красными, опухшими и влажными. Капилляры полопались. Она явно плакала. Плакала долго, навзрыд, возможно, прямо в машине перед тем, как подняться. Внутри Дэмиана шевельнулось что-то похожее на тревогу. Инстинкт шепнул: «Спроси, что случилось. Встань и спроси». Но его эго тут же возвело баррикаду. «Нет. Не смей. Это ловушка. Если спросишь, придется утешать. Придется выслушивать про её проблемы, про женские истерики. Придется впускать её эмоции в наш стерильный мир. А у нас уговор: только работа. Ты платишь ей за молчание». Он с усилием отвернулся обратно к телевизору. Сделал вид, что не заметил ни красных глаз, ни дрожащих губ. — Давай быстрее начнем, — сказал он с демонстративным равнодушием. — Я хочу спать. Эмилия кивнула. Она не произнесла ни слова. Она подошла к кушетке, достала масло. Стеклянный флакон звякнул о столик — её руки тряслись. Крупной, неконтролируемой дрожью. Сегодня по плану была глубокая проработка квадрицепса и мобилизация надколенника. Это всегда болезненная процедура, требующая точности хирурга. Но сегодня руки Эмилии были жесткими, чужими. Она налила масло на ладони, даже не разогрев его. Холодная жидкость коснулась кожи Дэмиана, и он вздрогнул. Она начала разминать мышцу. Её движения были хаотичными, рваными. Она давила сильнее обычного. Намного сильнее. Словно пыталась заглушить свою собственную внутреннюю боль через это физическое усилие, передавая её ему. Дэмиан поморщился. — Эй, полегче, — процедил он. — Ты не тесто месишь. Это моя нога, а не кусок мяса. Она не ответила. Она даже не моргнула. Она просто продолжила вдавливать большой палец в спазмированную мышцу, глядя в одну точку на стене. Боль прострелила ногу от колена до самого паха, горячая и резкая. — Эмилия! — рявкнул он, приподнимаясь на локтях. — Я сказал, больно! Ты слышишь меня или оглохла? Она подняла на него глаза. В них стояли слезы, но взгляд был абсолютно отсутствующим, стеклянным. Она была здесь телом, но её разум блуждал где-то в черной дыре. — Нужно расслабить фасцию… — прошептала она хрипло, словно в бреду. — Она слишком жесткая… И она снова нажала. Изо всех сил. Резко. Грубо. Прямо в воспаленный участок. Дэмиана накрыло волной боли и слепой, защитной ярости. — Да что с тобой сегодня?! — заорал он. — Ты криворукая идиотка! Ты делаешь мне больно специально? Тебе нравится мстить мне? Она не остановилась. Она словно вошла в транс, продолжая механически терзать его ногу. Дэмиан не выдержал. Это был рефлекс. Инстинкт самосохранения. Он дернулся и с силой оттолкнул её руку от своей ноги. — Убери от меня свои руки! Он не рассчитал силу. Он был профессиональным атлетом весом в сто килограммов, полным адреналина. Она — хрупкой женщиной на грани нервного срыва, которая едва держалась на ногах. От его толчка её отбросило назад. Она потеряла равновесие, оступилась и с глухим, страшным звуком ударилась плечом об острый угол дубового шкафа. Флакон с маслом упал на пол и разбился. Дэмиан замер. В комнате повисла звенящая тишина. Эмилия вжалась в шкаф, хватаясь здоровой рукой за ушибленное плечо. Она подняла на него глаза. И этот взгляд прожег Дэмиана насквозь. Она смотрела на него не как врач. И не как женщина, которую обидели. Она смотрела на него с животным ужасом. Как смотрят на внезапную, необъяснимую угрозу. Она инстинктивно сжалась, закрыла лицо руками, словно ожидая второго удара. Дэмиана обдало ледяным холодом. — Эми… — он потянулся к ней, забыв про больную ногу. — Я не хотел… я просто… рефлекс… Она отскочила, как от огня. Её трясло так, что зубы стучали. — Извини, — выдохнула она едва слышно. Голос сломался. — Извини… я… я сейчас. И она выбежала из комнаты. Дверь в ванную захлопнулась. Щелкнул замок. Дэмиан остался сидеть на кушетке, ошеломленный. Он смотрел на свою руку. «Я ударил её? Нет, я просто толкнул. Я защищался. Но она…». Через секунду из-за двери ванной донеслись звуки. Шум воды. Она включила кран на полную мощь. Но даже шум воды не мог заглушить это. Глухие, сдавленные, страшные рыдания. Она не плакала, как плачут от обиды. Она выла. Она захлебывалась криком, зажимая рот рукой или полотенцем. Это был звук человека, которого разрывает изнутри. Звук абсолютного горя. Дэмиан сидел, не в силах пошевелиться. Ему хотелось встать, взять костыль, выломать эту чертову дверь, вытащить её оттуда, прижать к себе. Но стыд пригвоздил его к дивану. Он только что наорал на женщину, которая явно была не в себе. Он оскорбил её. И он применил силу. Через десять минут вода стихла. Дверь открылась. Эмилия вышла. Её лицо было умыто до красноты. Мокрые пряди волос прилипли к вискам. Рукав рубашки был мокрым. Глаза были красными, но теперь — абсолютно сухими и мертвыми. Пустыми. Она подошла к кушетке, обходя лужу масла и осколки. — Нам нужно закончить процедуру, — сказала она голосом робота. Механическим, безжизненным скрипом. — Осталось пятнадцать минут. Мобилизация не закончена. — Эмилия, иди домой, — тихо сказал Дэмиан. Он не мог смотреть ей в глаза. Ему было физически стыдно. — Плевать на процедуру. Уходи. — Нет. Я закончу. Ложись. Это не было предложением. Это был приказ. Она цеплялась за этот массаж как за единственный спасательный круг, который удерживал её в реальности. Она доделала его. Её руки больше не дрожали. Они были ледяными, как у мертвеца. Дэмиан лежал, боясь дышать. Он чувствовал себя самым грязным существом на планете. Каждое её прикосновение теперь жгло его виной. Когда таймер пропищал, она молча встала. Собрала вещи. — До завтра, мистер Риверс. — Эмилия, постой… послушай, я… Дверь за ней захлопнулась раньше, чем он успел подобрать слова. Дэмиан остался один в тишине пентхауса. Только дождь барабанил по стеклу. Он чувствовал себя отвратительно. Тошнота подкатывала к горлу. «Почему она так выла? Почему она была такой? Может, я перегнул палку раньше?». Он взял телефон, просто чтобы отвлечься. Чтобы заглушить совесть информационным шумом. Палец привычно нажал на иконку Twitter (X). Лента обновилась. Первая же новость в трендах «Нью-Йорка», выделенная красным BREAKING, заставила его сердце остановиться. «СРОЧНО: Трагедия в Альпах. Частный вертолёт совладельцев холдинга VanderBerg потерпел крушение из-за технической неисправности. Генрих и Марта Ван дер Берг погибли на месте. Спасатели не обнаружили выживших…» Дэмиан перечитал это дважды. Буквы плясали перед глазами. Генрих Ван дер Берг. Её любимый дядя. Человек, который заменил ей деда. Марта — её крестная. Время публикации: три часа назад. Телефон выпал из его рук на ковер. Картинка сложилась с ужасающей четкостью. Он вспомнил её бледное лицо, когда она вошла. Неправильно застегнутую рубашку. Красные глаза. Она знала. Она узнала об этом днем. Возможно, ей позвонили прямо перед выездом. Её семья погибла. Близкие люди разбились насмерть в горах. И вместо того, чтобы быть с родителями, вместо того, чтобы лететь в Амстердам, вместо того, чтобы лежать дома и выть в подушку… Она пришла к нему. Потому что у неё был долг. Потому что он — её пациент. Или… потому что в этот страшный момент она почему-то решила, что рядом с ним ей будет легче. Что здесь она сможет отвлечься. А он… Он встретил её равнодушием: «Ты опоздала». Он наорал на неё за то, что у неё дрожали руки от горя: «Криворукая идиотка». И он толкнул её. Он применил силу к женщине, у которой только что рухнул мир. Дэмиан закрыл лицо руками и сполз с кушетки на пол, прямо на жесткий ворс ковра. Грудь сдавило так, что стало нечем дышать. — Господи… — выдохнул он. — Какой же я мудак… Какой я конченый, беспросветный мудак… Он вспомнил её взгляд, когда она вжалась в тумбочку. Она не боялась его удара. Она испугалась того, что весь мир ополчился против неё. Она искала здесь убежище, а нашла еще большую боль. Он вышвырнул её морально, а потом и физически. Он схватил телефон трясущимися руками. Экран был треснут, но работал. Набрал её номер. Гудки. Длинные, бесконечные, тягучие гудки. Один. Два. Три… Пять… «Пожалуйста, возьми… Пожалуйста, Эми, возьми трубку, позволь мне…» «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Дэмиан закричал тяжелое «Блять». Громко, страшно, в пустоту квартиры. Он размахнулся и швырнул телефон в стену. Аппарат разлетелся на куски пластика и стекла. Он сидел на полу посреди роскошного пентхауса, обхватив голову руками. Его нога заживала. Все говорили, что динамика отличная. Но его душа только что сгнила окончательно.