Лед и Пламя. Идеальный мир

      Слабый хруст хвои под ногами да треск углей в очаге напоминают, что я всё ещё существую.       Выглянув в окно, я заметила, как ветер скользнул по воде, едва касаясь её, но озеро осталось неподвижным. Гладь чёрного стекла, в котором тонут краски уходящего солнца. Сгущается синева, линии берега расплываются, и кажется, будто весь мир замер в этой вечерней тишине.       Я провожу пальцами по краю чашки. Тонкий фарфор холодит кожу, но чай внутри всё ещё горячий. От напитка тянется мягкий травяной аромат, чуть терпкий, с нотками чего-то далёкого, забытого. Не припомню, чтобы я когда-то любила этот вкус, но почему-то сейчас он кажется… правильным.       Дом наполняет мягкий свет. Доски пола скрипят под каждым шагом, стены пахнут сухим деревом, на столе лежит раскрытая книга — страницы слегка пожелтели, но буквы выведены чётко, будто кто-то перечитывал их тысячи раз. У окна, склонившись над ещё одной книгой, сидит Итачи.       Его пальцы медленно переворачивают страницы, взгляд не отрывается от строк. Вечерний свет касается его лица, прорисовывая мягкие тени на губах. — Ты выглядишь уставшей.      Голос, который я могла бы слушать вечно, даже во сне. Я подношу чашку к губам, делаю медленный глоток. Горячий напиток обжигает язык, и это прекрасно. — А ты всё такой же.      На этот раз я замечаю, как уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Он не отвечает. Только проводит пальцами по корешку книги, словно зная что-то, чего не знаю я.      Огонь в очаге вспыхивает ярче, отблески пляшут на стенах. Я смотрю на них, но в груди нарастает странное ощущение.      Вспоминаю ли я, как пахнет гарь? Как кожа лопается от жара? Как воздух становится вязким от сгоревшей плоти? Нет. Эти воспоминания слишком далеки, размыты, они не принадлежат этому месту.      Тишина.      Я слышу, как Итачи закрывает книгу. Еле уловимый звук, но в нём есть что-то окончательное.      Чай остыл.      Пальцы скользят по гладкому фарфору, задерживаются на чуть шероховатых трещинках глазури. В напитке отражается свет от пламени в очаге — янтарные блики, растекающиеся по поверхности. Я провожу кончиком ногтя по краю чашки, будто пытаясь уловить момент, когда он начнёт трескаться.       Итачи встаёт. Я замечаю это не сразу — он двигается так, что даже воздух не тревожится. Его шаги мягкие, уверенные. Он проходит мимо, лёгкое колыхание воздуха касается кожи, оставляя ощущение, будто я провела рукой по гладкому шёлку.       Я не сразу понимаю, что смотрю ему вослед.      Он выходит на крыльцо, не оборачиваясь, и я почему-то не хочу оставаться одна. Оставляю чашку на столе, следую за ним, босые ступни ступают на холодные доски пола, а затем и на дощатый настил крыльца.      На улице пахнет соснами и прелыми листьями. Воздух густой, насыщенный влагой от озера. В сумерках деревья сливаются в сплошную тёмную массу, только верхушки ещё ловят последние проблески уходящего солнца.      Итачи стоит у перил, ладонь расслабленно лежит на тёплом дереве. Ветер чуть шевелит его волосы.      Я встаю рядом. А затем делаю шаг за край крыльца, в мягкую траву. Я легко иду вперёд, босые ступни находят опору в земле, не оступаясь. Трава пружинит под ногами, прохладные листья касаются кожи.      Оглядываюсь через плечо.      Итачи всё так же стоит на крыльце. Смотрит. Я не зову его, но знаю, что он пойдёт следом.      Ветер шевелит алые пряди у лица, а где-то впереди, за деревьями, озеро. И почему-то мне кажется, что оно ждёт меня.      Трава спутывается в пальцах, когда я прохожу мимо раскидистых кустов, касаюсь их кончиками рук. Воздух пахнет ночной прохладой и влажностью озера — терпкий, свежий, он заполняет лёгкие, будто втягивая меня глубже, ближе к воде.      Под ногами мягкий мох сменяется гладкими камнями, чуть влажными от вечернего тумана. Где-то вдали шорох крон, шелест листвы, но этот звук почти не касается сознания.      Я останавливаюсь у самой кромки озера. Вода тёмная, не пугающая — гладь зеркальная, неподвижная, будто застыла в ожидании.      Пальцы ловят ткань у горла, едва ощутимое прикосновение к коже. Движение неторопливое, словно я развязываю ленту, не зная, стоит ли это делать. Рукав скользит вниз, спадает с плеча, и на коже остаётся лёгкое прикосновение воздуха. Одежда мягко соскальзывает, ткань медленно собирается у ступней, чуть цепляется за икры, прежде чем исчезнуть в траве.      Обнажённое тело встречает ветер.      Я делаю шаг вперёд, в воду. Первые касания — ледяные, но не вызывают дрожи. Ночная гладь разрезается моими движениями. Озеро принимает меня медленно, а я погружаюсь глубже, позволяя воде сомкнуться над животом, скользнуть по рёбрам.      Я останавливаюсь и запрокидываю голову назад.      Звёзды.      Они отражаются в озере, теряются среди лёгких волн, растворяясь в темноте.      Шорох позади. Я не оборачиваюсь.      Знаю, кто это.      Волны чуть колышутся, когда в воду входит ещё один человек. Я чувствую его движение, даже не глядя. Вода встречает его, как встретила меня — осторожно, терпеливо. И та тишина, что была между нами, здесь, среди чёрной глади и звёздных бликов, кажется ещё глубже.      Я закрываю глаза. И позволяю себе остаться в этом мгновении.      Вода окутывает меня со всех сторон, играет с кончиками волос, оставляя прохладные поцелуи на коже. Я смотрю вдаль, на то, как луна касается озёрной глади, растворяясь в мягком серебристом мерцании.      Итачи рядом. Я почувствовала его присутствие ещё до того, как наши пальцы соприкоснулись под водой.      Случайное движение? Нет.      Его ладонь тёплая даже здесь, среди озёрного холода. Лёгкое прикосновение — не настойчивое, но в нём что-то есть.      Я поворачиваю голову.      Лунный свет скользит по его лицу, касаясь высоких скул, ровной линии носа, спокойного, почти строгого взгляда. Волосы, чуть влажные, падают на плечи, отблескивая в темноте. Он красив.      Всегда был.      Но сейчас — особенно.      Я замечаю, как его глаза чуть темнеют, когда он смотрит на меня. — Айрин…      Я прикрываю глаза и позволяю себе насладиться тем, как звучит моё имя в его устах.      А затем поднимаюсь на цыпочки, касаясь его губ в медленном, почти трепетном поцелуе.      Он отвечает.      Его руки ложатся мне на талию, пальцы сильные, осторожные. Я чувствую, как он прижимает меня ближе, как его дыхание смешивается с моим, тепло его тела окутывает меня, проникает в кожу.      И в этот момент я забываю обо всём.      Я просто позволяю этому случиться. Позволяю себе быть его.      Тонкие волны расходятся от наших тел, огибают нас, сливаются с мерцающими отражениями.      На мгновение он застывает.      Но затем отстраняется, ровно настолько, чтобы между нами остался тонкий слой воздуха. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах, на губах.      Я вижу сомнение. И потому улыбаюсь. — Я знаю.      Итачи замер, не спрашивая, что именно. — Я умираю.      Мои пальцы сжимаются на его запястье под водой, лёгкое надавливание, словно я пытаюсь удержать нечто ускользающее. — И мне неважно.       Я чувствую, как он напрягается. — Пусть это иллюзия. Пусть ничего ненастоящее, но я счастлива быть здесь. С тобой.      Вода качает нас, но мы не движемся вовсе. На секунду мне кажется, что он закроет глаза, что отвернётся.      Но он просто смотрит.      А потом медленно кладёт руку мне на затылок, позволяя мне приблизиться ещё ближе.      Его пальцы зарываются в мои волосы, чуть сжимая, будто боясь, что я исчезну, растворюсь в воде вместе с отражёнными звёздами. Ладонь тёплая, надёжная, и в этом движении нет ни грубости, ни нетерпения — только осторожность, почти благоговейная.      Я приближаюсь ещё ближе, прижимаюсь к нему. Его дыхание касается моей кожи, горячее, контрастное к прохладе ночи. Лёгкое движение, и его пальцы касаются моего лица, проходят по скуле, спускаются к шее, затем к ключице. Я чувствую каждое прикосновение, как что-то неуловимо важное, как память, которая останется даже после того, как всё это исчезнет.      Его рука ложится мне на спину, пальцы на мгновение замирают, а затем скользят ниже, очерчивая линию позвоночника.      И я тянусь к нему снова.      Никакой спешки.      Мы не отрываем взглядов друг от друга, когда он наклоняется, когда его губы находят мои. Вкус воды — солоноватый, терпкий, и что-то тёплое, пронзительно близкое.      Вода покачивает нас, едва ощутимо толкая в стороны, но я не чувствую этой зыбкости. Только его.      А затем он двигается. Резкое движение — и я вздрагиваю, когда его руки крепче сжимают моё тело. На одно мгновение я оказываюсь в невесомости, а затем мои ноги сами находят точку опоры — обвиваясь вокруг его талии.      Я чувствую, как он напрягается, чтобы удержать меня. Вода щекочет кожу, стекая вниз по спине, но я замечаю только то, как его ладонь уверенно придерживает меня за бёдра. Я цепляюсь за него — руками, дыханием, всей собой. Едва ощутимое нажатие — и я чувствую, как наши тела прижимаются друг к другу теснее, настолько, что между нами больше не остаётся места.      Чувствую, как сердце гулко бьётся где-то в глубине груди, эхом отдаваясь в висках.      Он дышит неровно. Его губы находят мою шею, прохладные капли воды стекают по коже, смешиваясь с этим жаром. Я закрываю глаза. Вода больше не прохладная? Или это моё тело горит слишком сильно?      Не уверена.      Единственное, в чём я уверена.      Что хочу его.      Хочу почувствовать его здесь и сейчас, в этом мгновении.      Я позволяю ему провести пальцами выше моего бедра, заставляя кожу гореть там, где он касается. Я ощущаю, как дрожат его пальцы, когда Итачи касается меня вновь, когда его рука останавливается, как будто он ждёт моего ответа, ожидая моего разрешения.      Я уже давно дала ответ.      Итачи осторожен.      Слишком.      Будто всё ещё боится сломать меня, разбить.      Но я не боюсь.      Наши тела, словно притянутые невидимой силой, становятся единым целым. Мы сливаемся в этом пространстве воды и ночи, и всё, что есть между нами, — это только момент, в котором не существует будущего и прошлого. Каждое его движение пронзает меня, вызывает новый отклик, крик. Как если бы он рисовал на мне картины, которые навсегда останутся в памяти. Он — как огонь, который не даёт мне погаснуть.       Его пальцы вновь находят моё лицо, и я слышу, как он шепчет, почти неслышно: — Ты понимаешь, что ты — часть меня?      Его слова и он сам проникают в меня, как тёплый поток. Я не могу оторвать взгляда от его лица, от той уверенности, которая скрыта за каждым его действием. И я отвечаю, не произнося ни слова. Прижимаю его к себе ещё сильнее, чувствуя, как его тело становится жёстче, и я понимаю, что мы не можем остановиться. Это момент, который не повторится, момент, когда все мои защитные барьеры исчезают. Я понимаю, что каждое движение, каждый взгляд между нами — это нечто более глубокое.      Ладонь Итачи скользит вдоль моей груди, накладывая тёплый отпечаток, и я выдыхаю громко, не в силах удержаться. Его дыхание становится всё более тяжёлым, как и его глаза горят нечто необъяснимое.      Моё тело не слушается, поддаётся ему, отдаётся целиком. Он проникает глубже, настойчивее, болезненно прекрасно. Пальцы Итачи тянутся ко мне, замедляют движение, приостанавливают, как если бы он хотел запомнить каждую деталь.      Как легко мне с ним. Как хорошо… И правильно.      Его голос — теперь более отчаянный: — Ты чувствуешь, как я нуждаюсь в тебе?       Я хочу ответить, но слова не могут выразить то, что происходит внутри меня. Я прижимаюсь, ощущая, как вода вокруг нас становится всё менее важной, а его дыхание — единственное, что я хочу слышать.       Резкое движение — и мир наклоняется, его руки подхватывают меня. Я чувствую, как напрягаются его мышцы, как легко он удерживает меня, даже когда мои руки сами разжимаются на его плечах, а сердце отбивает пульсирующий ритм. — Куда?.. — вопрос едва рождается в воздухе, но он не отвечает, только сжимает меня крепче.       Шаг. Вода отступает, липнет к коже, стекает вниз по его телу. Второй шаг — и я ощущаю, как воздух становится прохладнее, как контраст между теплом его тела и прохладой ночи пробирает до самых костей.      Я вижу, как свет луны ложится пятнами на его лицо. Он несёт меня уверенно, словно я ничего не вешу, словно это естественно — удерживать меня так, будто я единственное, что осталось у него в этом мире.      Ветви деревьев качаются над нами, шумят тихо, завораживающе.      Дом встречает нас мягким сумраком. Воздух внутри тёплый, пропитанный древесным запахом, чем-то уютным, почти родным. Капли воды, стекающие с наших тел, оставляют следы на полу, впитываются в дерево, исчезая бесследно. Он несёт меня дальше, не останавливаясь. Где-то позади остаётся дверь, ветер проникает внутрь, но я уже не чувствую холода.      Внезапный порыв воздуха, движение — и вот я уже под ним, заперта в этом пространстве, где нет ничего, кроме него. Его руки осторожны, когда он опускает меня на мягкую поверхность. Материя простыней холодит кожу, и я вздрагиваю, но это длится лишь мгновение. Запах, тепло, вес, которые я ощущаю всей кожей, пульсируют вместе с моим дыханием.      Тени дрожат, пляшут по стенам, а я чувствую, как тепло его тела нависает надо мной, как губы приближаются к виску, спускаются к щеке. Рука Итачи касается моего лица, задерживается на подбородке, чуть приподнимает, заставляя взглянуть ему в глаза.      Я не могу дышать.      Он так близко.      Тёплое прикосновение — медленное, почти мучительно.      Я провожу ладонями выше, туда, где под тонкой кожей прячется пульс, чувствую его рваный ритм под кончиками пальцев. И он чувствует. Вижу это по тому, как на мгновение задерживает дыхание, как в полутьме блеснули его глаза.      Он двигается осторожно, будто боясь разрушить зыбкую границу, но в этом нет ни сомнений, ни нерешительности. Его движения точны, уверены, словно в этой ночи, в этом доме, среди мягких теней и серебристого лунного света есть только мы, а всё остальное перестаёт существовать.      Я выгибаюсь к нему, ощущая, как он сжимает мои бёдра, как на мгновение его пальцы чуть сильнее впиваются в кожу, удерживая, не позволяя потерять контроль.      Всё кажется размытым, чуть разъединённым, будто я наблюдаю за этим со стороны, и одновременно чувствую каждое прикосновение, каждый короткий выдох, каждый пробежавший по коже электрический разряд.      Поцелуй жадный, требовательный, совершенно не похожий на предыдущие. Он не даёт мне ни мгновения, не оставляет пространства для сомнений. Я отвечаю так же — с той же отдачей, сжимаю его плечи, притягиваю ближе, желая раствориться в нём.      Движение, лёгкий толчок, прикосновение, впивающееся в кожу, доводящее до предела. Влажные волосы касаются моих плеч, а дыхание Итачи срывается, когда он наклоняется ниже, прокладывая дорожку поцелуев вдоль ключицы.      Я выгибаюсь к нему, позволяя ему продолжать.      Дерево поскрипывает под нашими движениями. Лунный свет дробится в бликах на полу.      И я больше не знаю, где заканчивается этот мир и начинается другой.

***

     Лунный свет, освещавший его ночью, сменился на утренний, мягкий, подчёркивающий резкие, но идеальные контуры лица, полуоткрытые губы. Тепло всё ещё окружает меня, тянет обратно в этот сонный кокон. Тихий звук дыхания, ровного, размеренного. Он лежит на спине, одной рукой небрежно раскинув волосы по подушке, а другой — касаясь моего запястья, будто даже во сне не хочет терять связь. — У тебя такой вид, словно ты затеваешь что-то ужасное, — его голос звучит лениво, глухо, будто из-под одеяла, где он, очевидно, собирается остаться ещё как минимум до середины дня.      Я медленно разворачиваюсь, драматично вытягиваясь на постели, как кошка, и невинно улыбаюсь. — А если так и есть?      Он не двигается, лишь чуть приподнимает бровь, будто обдумывает перспективы. Я заглядываю в его лицо, наблюдаю, как веки лениво поднимаются, раскрывая тёмные глаза, в которых ещё теплится сонная отстранённость. — Тогда давай заранее обсудим условия капитуляции.      Он прикрывает глаза, явно намереваясь продолжить своё блаженное существование в постели.      Наивный.      Я медленно выбираюсь из-под одеяла, уже предвкушая победу, но не успеваю даже приземлиться, как сильная рука ловит меня за запястье и тянет обратно. Следующее, что я осознаю, — это тепло его тела, тяжесть его взгляда, лёгкая тень усмешки на губах. Он нависает надо мной, всё ещё сонный, но со следами хитрого удовлетворения. — Может, останешься?      Я делаю вид, что очень серьёзно обдумываю его предложение, постукивая пальцем по подбородку, но потом всё-таки мягко касаюсь его щеки. — Хм. Нет, мне нужно готовить завтрак. — Почему именно тебе? — Потому что ты — угроза всему съедобному, — хихикаю я.      Итачи моргает. Очень медленно. Потом отстраняется, позволяя мне встать, и с лёгким прищуром смотрит, как я натягиваю рубашку, явно не свою, но достаточно длинную, чтобы наплевать на приличия. — Это клевета. — Это правда.      Я уже ухожу, но слышу его негромкий вздох — полный притворного смирения.      На кухне царит приятный утренний хаос — блики солнца на деревянных поверхностях, чуть приоткрытое окно, откуда тянет прохладой, запах кофе, который, наверное, появился тут магическим образом, потому что Итачи не удосужился бы заварить его сам. Я роюсь в шкафу в поисках ингредиентов, когда слышу ленивый шаг за спиной. Он подходит ближе, бесшумно опирается бедром о край стола, складывает руки на груди и просто наблюдает. — Ты можешь хотя бы сделать вид, что помогаешь? — Я стратегически важная фигура. — Какая ещё фигура? — Я контролирую процесс. — Ты контролируешь меня. — Это тоже важно.      Я бросаю в него полотенцем.      Он, разумеется, ловит его на лету, но всё-таки усмехается. — Ладно, что мне делать? — Нарезай овощи. — Мы точно выживем после этого завтрака?      Я щурюсь. — Зависит от того, насколько ты будешь ко мне мил.      Он хмыкает, берёт нож, словно это какое-то боевое задание. — Хорошо. Тогда считай, что я самый очаровательный человек на этом свете.      Я закатываю глаза, но, чёрт возьми, тепло разливается где-то в груди. — А если я нарежу фрукты слишком крупно, ты сильно расстроишься? — Если ты испортишь мой завтрак, то узнаешь, что я способна на месть. — Угрожаешь шиноби, который всю жизнь занимается убийствами? — Ты слишком самонадеянный. — Но ведь это часть моего обаяния?      Он уже видит мою улыбку и сам довольно усмехается. Мы смеёмся.      Такое утро — простое, лёгкое, будто мир за стенами дома не существует, будто у нас впереди бесконечность.

      Время.

     Запах еды смешивается с тихими разговорами, ленивыми касаниями, взглядами. Время растворяется, словно песок, высыпающийся сквозь пальцы. Завтрак.      Итачи сидит напротив, лениво придерживая палочками кусочек фрукта.      Его глаза сосредоточены, но не на еде — на мне. Я делаю вид, что не замечаю. Поднимаю кружку с чаем, но прежде чем сделать глоток, чувствую его руку на своей. Он почти не прикасается, но этого достаточно, чтобы дыхание сбилось на мгновение.      День.      Тёплый воздух. Солнечные лучи скользят через листву, окрашивая землю золотыми пятнами. Мы бежим по траве, смеёмся, ощущая её мягкость под ногами. Внезапно Итачи хватает меня за талию, его рука плотная и уверенная. Он резко кружит меня, и на мгновение мир превращается в вихрь. Потом я оказываюсь на мягкой траве, его тело прижимает моё, и время будто замедляется. Я закрываю глаза, и его поцелуй нежно касается моих губ.      Вечер.      Чай, негромкий разговор. Тени от свечей играют на его лице. Я сижу, обхватив колени, он рядом, с книгой в руках, но я знаю — он не читает. В какой-то момент он откладывает её, наклоняется ближе, и мне кажется, что он хочет что-то сказать. Но вместо этого просто касается моих пальцев, переплетает их со своими.      Ночь.      Мы снова у воды. Лунное отражение дрожит на поверхности, разбивается кругами. Я зачерпываю воду ладонями, чувствую её прохладу, и вдруг его руки ложатся мне на талию, мягко притягивая к себе. Неожиданно, но естественно. Я прижимаюсь спиной к его груди, закрываю глаза, слушая его дыхание. — Ты знал, что счастье всегда приходит слишком поздно? — шепчу я.       Его губы касаются моего виска. — Оно приходит, когда должно.      Я поворачиваюсь, ловлю его взгляд и улыбаюсь, пряча лицо у него на плече.      Но время утекает.      Я чувствую это.

***

     Огонь лениво облизывал поленья, выплёскивая в полумрак шаткие блики, заставляя пространство дрожать. Тёплый воздух был густым, медовым, тянулся к коже, запутывался в волосах. Плед лежал на плечах тяжёлым коконом, скрывая границы, делая двоих одним силуэтом в полумраке. — Я... — я открыла рот, но слова как-то застряли внутри.      Они словно тонули, вязли где-то в горле, расслаивались, оставляя после себя только странное, невыносимое ощущение—будто нечто незримое сжимает их прежде, чем они смогут сорваться с губ.      Его пальцы скользнули по тыльной стороне моей ладони, обвили запястье медленно, с той уверенностью, что казалась почти насмешкой над собственной хрупкостью. Я посмотрела на него, на его лицо, которое не показывало ничего, кроме этой неизмеримой твердости, и тогда, наконец, разорвав эту тишину, я выдохнула.      Затем попыталась ещё раз: — Я…      Ощущение странное. Не страх, не сомнение. Просто пустота там, где раньше были лёгкость и естественность. Как будто нечто большее, чем я сама, решило, что говорить не нужно.      Но Итачи уже понял. Он всегда был таким, знал, что я хотела сказать, даже если слова не выходили. Я чувствовала его взгляд, который не осуждал, не торопил меня. Просто ждал. — Я тоже тебя люблю, — и все остальное исчезло, растворилось в том, как он меня держал, как его слова резонировали внутри меня.      Я тянусь к нему, невесомо касаясь пальцев, заплетаю их в своих, будто этим жестом можно остановить бег времени, зацепиться за мгновение, вытянуть его, удержать.     Но тепло его кожи… исчезает.      Не сразу — сначала оно чуть дрожит, колеблется, как пламя свечи на сквозняке, а затем гаснет, оставляя после себя только воспоминание.      Я моргаю. — Итачи…      Имя срывается с губ, но голос не возвращается ко мне, будто и дальше тонет в пустоте.      Итачи не двигается. Его руки всё ещё лежат на моих плечах, но пальцы дрожат — едва заметно, но я чувствую это, даже когда уже почти не чувствую ничего. Он сжимает мои пальцы, крепко, отчаянно, но они уже почти невесомы, как если бы я держала не руку, а солнечный свет, что ускользает сквозь них, оставляя лишь слабый отсвет на коже.       Я опускаю взгляд.      И холод пробегает по телу ледяными щупальцами.      И вот теперь, когда конец так близко, страх наконец приходит.      Страх больше никогда не увидеть его.      Мои руки становятся зыбкими, расплываются, словно туман, медленно рассеивающийся на ветру. Запястья, ладони, пальцы — ещё здесь, ещё часть меня, но уже отдалённые, чужие, словно воспоминание о том, что когда-то было реальным.      Я исчезаю.      Нет — растворяюсь.      Он вздрагивает, но я продолжаю, чуть склонив голову, словно это всего лишь ещё один разговор, ещё один вечер, ещё один из бесчисленных моментов, что мы могли бы провести вместе. — Всё хорошо.      Губы его сжаты в тонкую линию. Итачи медленно мотает головой, как будто пытается отрицать очевидное. — Нет.      Я не боюсь.      Не боюсь этой пустоты, что медленно подбирается к кончикам пальцев, не боюсь ощущать, как мир вокруг становится зыбким, как всё, что ещё секунду назад было реальным, растворяется в бесплотном мареве.      Но мне страшно смотреть на него теперь.      Я касаюсь его лица — мягко, почти невесомо, но даже теперь он ощущается для меня более реальным, чем сам этот ускользающий мир.      Руки Итачи резко хватают меня, цепляются. В глазах застывает ужас — настоящий, неподдельный, такой, какого я никогда раньше не видела.      Я улыбаюсь. — Не смотри так…      Он не отвечает.      Вижу, как его пальцы дрожат на моей щеке, вижу, как в его взгляде застывает что-то, что никогда не должно было существовать между нами — безнадёжность.      Но я не могу остаться. Лишь подарить ему ещё одну улыбку, в последний раз.      Пространство разламывается, осыпается, мир, что ещё секунду назад был тёплым, уютным, становится ненадёжным, словно расслаивающийся шёлк.      Я больше не держусь за реальность — только за него. — Спасибо… Это были лучшие дни, — слова лёгкие, почти беззвучные, но они только для него.      В последний раз касаюсь его губ. Чувствую, как он резко втягивает воздух, и этого мгновения… мне хватает.      Я отстраняюсь, оставляя на его коже призрачное тепло, что исчезнет так же, как и я.      Пальцы едва заметно дрожат, когда он подносит их к моему лбу. — Жди меня — до встречи в вечности.      Короткое движение — такое привычное, нежное. Его два пальца мягко касаются кожи, замирают на секунду.      Но я уже не чувствую его.      Я больше ничего не чувствую.