Глава 18 Нам не обязательно быть невинными

Я никому никогда не позволяла трогать свои волосы, кроме Ани. Обычно я оставляла их распущенными или просто убирала назад, чтобы не мешали и ничего от меня не требовали, ведь так быстро и практично. Аня никогда не уважала такую логику. Она вставала у меня за спиной с щёткой в одной руке и таким выражением лица, будто я уже проиграла, а потом начинала заплетать волосы во что-то большее, чем это вообще имело право быть. Наверное, она это делала просто потому, что это могло быть красивым. Она говорила, что я заслуживаю выглядеть красивой для всех, а не только для неё. Иногда она нарочно перебарщивала: вплетала лишние косички, которым вообще не было места, перекручивала пряди просто чтобы посмотреть, сколько мне понадобится времени, чтобы заметить. Я всегда замечала. И всегда делала вид, что мне всё равно. Тогда я воспринимала такую нежность как неудобство, будто если закатить глаза достаточно сильно, это скроет, насколько мне нравится, когда обо мне заботятся. Сейчас я жалела об этом так тихо и отстранённо, как жалеют о вещах, которые когда-то казались мелкими, а потом оказываются целыми кусками твоей жизни. Не с той же острой болью, как раньше, не с той рвущей скорбью, от которой имя Ани ощущалось наказанием на языке, а скорее с чем-то почти мягким. Ностальгией, наверное. Тянущей болью воспоминания без необходимости истекать кровью. Если раньше Аня была причиной, по которой я держалась настороженно против мира, то в последнее время она всё больше ощущалась доказательством того, что в моей жизни вообще существовала мягкость; что меня когда-то любили так, что взамен не требовалось ничего, только моё присутствие. И когда пальцы Беллы прошли по моим волосам с той же терпеливой точностью… Ну, не совсем той же, конечно, но достаточно близко, чтобы что-то под рёбрами дрогнуло, я позволила себе сидеть неподвижно, вместо того чтобы дёрнуться и отстраниться. Мы всё ещё были в заброшенном доме, всё ещё окружённые перекошенными половицами, пылью и затхлым запахом старой бумаги и старой запущенности. Всё ещё готовились к афере в месте, где, казалось, даже крысы нормально жить не могут, но на этот миг мне было всё равно. Зеркало, прислонённое к стене, было треснуто в одном углу, а серебряная подложка потускнела от времени, так что части нашего отражения по краям выглядели немного призрачными, будто само стекло не могло решить, насколько твёрдыми мы должны быть. Обои позади нас отходили тонкими завитками, комната была словно побита тенью и поздним светом, и всё же ничего этого не хватило, чтобы испортить момент. Может быть, потому что я слишком сильно хотела его удержать. Может быть, потому что впервые захотела посмотреть на себя и увидеть что-то кроме пользы. — У тебя действительно очень хорошо получается, — сказала я, в основном потому, что тишина тянулась достаточно долго, чтобы начать ощущаться намеренной. Руки Беллы не замедлились. — У меня была младшая сестра, — легко сказала она. — Я постоянно делала ей причёски. Была. Слово повисло между нами. Я ждала, что комната сожмётся вокруг него, что её тон изменится, что на гладкой поверхности, которую она держала на себе, появится хоть маленькая трещина. Но даже если она и появилась, то исчезла слишком быстро, чтобы я успела её поймать. Ее руки продолжали уверенно двигаться, отделяя пряди, прикалывая, разглаживая, не тратя впустую усилий и не спрашивая разрешения. — Кажется, что это так легко, — сказала я вместо этого. — Потому что так и есть, — ответила она. — Просто нужно знать, с чем работаешь. Я уже не была уверена, говорит лт она про волосы. Просто смотрела на неё в зеркале. Белла никогда не двигалась неуверенно. Даже мягкость на ней выглядела контролируемой, вымеренной, будто она давно научила себя, что колебание это ещё один способ потерять почву. В этой уверенности было что-то почти тревожное, то, как она занимала каждый жест, будто решение уже принято, ещё до того как мир успел прийти и стать свидетелем. — Мне кажется, ты… очень уверена, — сказала я спустя мгновение. — В себе. Она выдохнула почти смехом. — Можно и так сказать. Я едва не улыбнулась. — Я нет, — призналась я, и признание выскользнуло легче, чем я ожидала. Может, я устала притворяться, что не собираю себя из обломков. Пальцы Беллы замерли на долю секунды и снова продолжили, так же точно, как прежде. — Тогда не делай привычки думать так, — сказала она. — Это имеет свойство становиться самосбывающимся. Это не было утешением. И не советом тоже. Что-то у́же, чем доброта, и менее честное, чем забота, но и не совсем пустое. — У тебя всё неплохо так получается, — добавила она уже будничнее, будто вовсе не хотела углублять момент. — Ты наблюдательная. Это уже ставит тебя впереди большинства. Жар поднялся к лицу, что раздражало. — Готово, — сказала она, наконец отступая. Она слегка повернула меня к зеркалу. Платье было неправильным на мне всеми возможными способами и красивым всеми теми, которые имели значение. Ткань слишком плотно облегала талию и рёбра, дёргалась каждый раз, когда я шевелилась, будто ожидала, что я лучше понимаю, как в ней существовать. Я сдерживала желание подтянуть его, разгладить, спрятаться в собственных руках. Это было платье для женщин, которые всю жизнь привыкли, что на них смотрят мягко, женщин, которые знают, что делать с открытыми плечами, чистыми линиями и мягкостью, у которой нет функции, кроме как быть увиденной. На мне оно ощущалось почти костюмом, но не неприятным. Скорее будто я примеряла контур нормальной жизни и обнаруживала, что он сидит плохо, но не безнадёжно. Мои волосы были заколоты и заплетены так, что меняли форму лица, оголяли шею, делали весь образ более намеренным, чем я когда-либо помнила себя. Завершённым. Выверенным. На мгновение я едва узнала девочку в зеркале. Она выглядела как кто-то, предназначенный для семейных ужинов и наполовину забытых летних фотографий, из тех, где перед приходом гостей вокруг тебя суетятся и говорят: стой спокойно, сейчас поправлю волосы. Как девочка, которую чья-то мама одевает с заботой. Я не помнила достаточно о своей семье, чтобы знать, выглядела ли я когда-нибудь так по-настоящему. В основном были обрывки: кто-то однажды сказал, что у меня лицо матери; кто-то другой, что глаза, но всё это бесполезные кусочки без чего-то целого. Но глядя на себя сейчас, в этом треснувшем старом зеркале умирающего дома, я почти могла представить это всё равно. И раз я могла, я позволила себе этим насладиться. Белла смотрела на отражение, а не на меня. Это тоже было в ней: ей всегда нравилось видеть людей слегка опосредованно, через стекло, через догадку, через угол и дистанцию, через всё, что позволяло наблюдать, не входя до конца в обмен. Но сейчас она не сканировала меня своим холодным, эффективным способом. Она просто смотрела. Потом почти рассеянно протянула руку и легко коснулась макушки, будто проверяя, всё ли держится. И сразу же убрала руку, словно не хотела, чтобы жест стал заметным. — Хотела бы я, чтобы моя семья увидела меня такой, — тихо сказала я. Я не собиралась говорить это вслух. У Беллы чуть напрягся рот. — Ты похожа на неё, — сказала она. Я моргнула. — На кого? — На Сару. Я повернула голову раньше, чем успела остановиться. — Ты знала мою мать? Вот оно. Пауза. Небольшая, но настоящая. — Не прям знала, — сказала Белла наконец. — Скажем так, однажды она мне помогла. — И всё? — спросила я, вопрос сорвался прежде, чем я смогла придать ему менее обнадеживающий оттенок. Что-то скользнуло по её лицу: сначала удивление, потом расчёт, потом знакомая гладкость снова закрыла всё, прежде чем я успела удержать хоть что-то. — Да, — легко сказала она. — И всё. Ну конечно. Она бы не сказала даже если знала больше. Зачем ей что-то мне говорить? Но надежда всё равно поднялась, быстрая, глупая и яркая, и тут же осела обратно во что-то более тихое, прежде чем успела меня унизить. — И ты помогаешь мне из-за этого? — спросила я. Потому что я уже замечала это: как её внимание всё время находит меня где-то между Сэмом и Дином; как она всегда первым делом что-то отдаёт мне; как выбирает меня в мелочах, намеренно, спокойно, так, что это никогда не казалось случайным. Белла не ответила сразу. В зеркале я увидела, как она снова смотрит на меня, не на лицо, а на реакцию; на то, как меняется выражение; на места, где ещё живёт ожидание. Оценивает. Подстраивается. — Ты не такая, как я ожидала, — она сказала вместо чего-то чёткого. Вместо ответа. — Ты очень компетентна, Мэри. Я это вижу. Ты не такая наивная, как Сэм, и не так легко ведёшься, как Дин, — её глаза чуть сузились. — Ты очень внимательная. Грудь сжалась. — Ты в этом похожа на мать, — добавила она. — Она бы тобой гордилась. Фраза легла слишком чисто, слишком идеально, будто она выбрала именно те слова, которые пройдут мимо защиты, так и не прикоснувшись к вопросу, который я на самом деле задала. Я понимала, что она делает. Я понимала, что эти слова сладки так, как сладка приманка. Но я всё равно позволила им остаться. Может, в этом и был смысл. Не в том, что я верила ей полностью, а в том, что впервые захотела перестать разбирать каждую хорошую вещь, выискивая крючок внутри. Может, я устала. Может, мне хотелось одного лёгкого момента. Может, мне хотелось просто быть девочкой в красивом платье, которой говорят что-то доброе про её мать, даже если доброта обёрнута в уклончивость. — Жаль, что Анны больше нет конечно… мне нужно было… — сказала Белла тише, и слова будто вырвались прежде, чем она успела остановить их. И она остановила. Челюсть едва заметно напряглась, будто она подошла слишком близко к краю, который не хотела показывать. На секунду мне показалось, что дальше будет что-то настоящее. Не было. — Ладно, — сказала она уже ярко, делая шаг назад и силой тона возвращая дистанцию. — Нам пора вниз. Они, наверное, ждут. Вот так. Всё. Момент сложился и закрылся вокруг того, что она почти сказала. Я ещё секунду смотрела на неё в старом треснутом зеркале, обе чуть искажённые битым стеклом, обе красивые. Это что-то значило. Я была уверена. Ей тоже было что-то нужно. Или может её нужно было, чтобы я думала, что нужно, а с ней это не всегда одно и то же. Но она уже решила: правду я сегодня не получу, только её форму, осторожно продавленную сквозь шёлк, комплименты и приоткрытые двери. И впервые я не стала гоняться. Впервые я позволила лжи остаться доброй. Я стояла в платье, в тускнеющем свете, и всё равно позволила себе этот момент. Потом я спустилась вниз и оставила Беллу там, где она была. В её взгляде всё равно было что-то, будто она ждала, что я нажму, спрошу, заставлю её защищать дверь, которую она только что закрыла. Я не стала. Впервые я позволила кому-то держать дистанцию. Это и был мой ответ на её доброту. Сэм уже стоял у стола и отбивал каблуком по полу ровный, бессознательный ритм, поглядывая на часы, будто раздражение могло ускорить время. Когда он услышал меня, он поднял голову и секунду просто смотрел, по-настоящему удивлённый. — Ты очень красиво выглядишь, — сказал он, и в этих словах было что-то лёгкое, совсем несложное. Без поддёвки. Без второго смысла. Просто Сэм увидел и сказал, что увидел. — Спасибо, — сказала я, улыбаясь помимо воли. — Ты тоже… неплохо выглядишь. Он посмотрел на костюм так, будто принципиально ему не доверял. — Ну да. Только не привыкай. — Не привыкну, — и это вытащило из него маленькую улыбку. И я вдруг, с каким-то странным всплеском привязанности, поняла, что с Сэмом всегда было легко говорить, рядом с ним никогда не приходилось защищаться. Он замечает вещи, но не использует их против людей. Он позволяет моменту быть моментом. — А где Дин? — спросила я. Сэм потёр глаза с видом человека, который уже потратил весь запас терпения на сегодняшний вечер и теперь нехотя берёт в долг у завтрашнего. — Спорит с галстуком, — сказал он. — Оказывается, галстук не про него. — Похоже на правду. — Мы точно опоздаем из-за него. — Тоже похоже на правду. Мы постояли в этой тишине ещё немного, не неловкой, просто ожидательной; дом вокруг нас устало поскрипывал и постанывал, пока на лестнице не раздались шаги. Сэм выпрямился. — Наконец-то. Но это был не Дин. Вниз спустилась Белла. Лицо Сэма стало абсолютно плоским при виде неё. Она прошла мимо него, не замедляясь, и смахнула невидимую пылинку с его рукава той ленивой фамильярностью, от которой ему хотелось ненавидеть её ещё сильнее. — Знаешь, — сказала она гладко, — считается вежливым сделать красивой даме комплимент, когда ты её видишь. Сэм не моргнул. — Как только увижу сообщу, — ответил он. Белла улыбнулась так, будто ждала именно этот ответ и почти нашла его очаровательным. Почти. — Я подожду в машине, — пробормотал Сэм себе под нос и пошёл к двери. Дверь закрылась за ним. Белла секунду посмотрела ему вслед своим привычным прохладным взглядом, тем, который появляется, когда кто-то ведёт себя предсказуемо и утомительно. Интересно, что она уже решила насчёт нас? — Такие хрупкие создания, — легко сказала она. У меня вырвался короткий смешок прежде, чем я успела его удержать. Похоже, это что-то для неё решило. Она сделала шаг ближе, встала рядом со мной, вместо того чтобы держать комнату между нами, как обычно. Сдвиг был маленький. Но не случайный. Несколько секунд мы молчали. Дом продолжал тихо поскрипывать, но и тишина была не пустой, а как будто выжидательной, будто что-то положили между нами, и ни одна из нас ещё не решила, поднимать ли. Белла один раз постучала пальцами по краю стола. Видимо, думает. — Ты не стала давить раньше, — сказала она наконец. Я покосилась на неё. — О чём? — О моей сестре. О твоей матери. — Она чуть наклонила голову. — Большинство бы давило. — Ну, я думала об этом, — призналась я. — И всё же? Я пожала плечами. — Ты просто выглядела так, будто не хочешь об этом говорить. Белла посмотрела на меня. Прямо. — Ты либо очень вежлива, — сказала она, — либо очень стратегична. — Может, мне просто не хотелось портить момент. Это попало куда-то неожиданно. Её рот чуть изогнулся, не до конца в улыбку, но достаточно близко, чтобы ощущалось настоящим. — Это редкость, — сказала она. — Что именно? — Люди обычно предпочитают ответы моментам. Я облокотилась на стол, сложив руки свободно. — У меня было слишком много ответов в последнее время. Большинство из них не особо полезные. Белла тихо хмыкнула, задумчиво, почти против воли. — Потому что ответы переоценены, — сказала она. — Они заставляют людей думать, что всё решено. — А это не так? — Почти никогда, — сказала она легко, но не небрежно. Под словами была форма. Потом, будто решив, что безопаснее идти вперёд, чем внутрь, она сказала: — Итак. Винчестеры. Я глянула на дверь, через которую ушёл Сэм. — А что с ними? Её губы едва заметно дрогнули. — Я пытаюсь понять, как ты оказалась с ними. — Просто плохая удача, — сказала я. Она коротко рассмеялась, маленько и неожиданно тепло. — Я серьёзно. Я замолчала — не потому, что не знала, а потому что знала. — Ну, наверное...можно сказать, всё началось с Ани, — сказала я наконец. Выражение Беллы почти не изменилось, но внимание стало острее. — А осталось из-за них? — спросила она. Я подумала о Дине, который слишком старается и делает вид, что нет. О Сэме, который смотрит на людей так, будто они всё равно принадлежат миру, что бы с ними ни случилось. О дороге, о работе, о том, что я почти уходила не раз и всё равно никогда не уходила до конца. — Я осталась, — сказала я. — Потому что уход перестал казаться правильным ответом. Белла помолчала. — Я бы была по-осторожнее на твоём месте, — сказала она наконец, лёгким тоном, в который можно спрятаться. — Так люди становятся зависимыми. Я посмотрела на неё. — У нас всё не так. — Разве? — сказала она. — Ты теряешь что-то и цепляешься за следующее, что кажется структурой. Или смыслом. Это очень по-человечески. — А ты бы что сделала? — спросила я. Её улыбка стала тоньше. — Ни на кого бы не опиралась. Мы рождаемся одни и умираем одни. А доверять людям между этим, чаще всего лишь очередной способ разочароваться. Я секунду изучала её. — Звучит...одиноко, — сказала я сухо. — Жизнь учит этому по-плохому, — поправила она. — Я не думаю, что это одно и то же, — сказала я. Белла не ответила сразу. Она смотрела на меня своей оценивающей неподвижностью, будто проверяла, верю ли я в то, что сказала, или мне просто понравилось, как это звучит. — …Ты правда в это веришь, да? — Я думаю, — медленно сказала я, — что с людьми выживать проще, чем без людей. Пауза. Не согласие. Но и не отмахивание. Белла первая отвела взгляд, разглаживая несуществующую складку на рукаве. — Посмотрим, сколько продержится эта философия, — сказала она, но в словах было меньше укуса, чем должно было быть. Я чуть улыбнулась. — Надеюсь, достаточно, чтобы пережить этот вечер. И это что-то ослабило. Она мягко выдохнула, будто решение встало на место. — Ладно. Тогда… — сказала она, чуть наклоняя голову. — Какой у нас план, чтобы пережить этот вечер? Белла снова полностью вернулась в себя, но не до конца. Защита вернулась; тепло не исчезло полностью. — Герт проведёт нас через вход, — сказала она. — Дальше придётся разбиться на пары. Она справится одна; возраст помогает в таких кругах. Остальные отвлекают и делают, что нужно, а один из нас забирает руку. Я посмотрела на дверь, куда ушёл Сэм, и на лестницу, где Дин всё ещё, вероятно, проигрывал войну формальной одежде. Мысль встала так гладко, что я почти улыбнулась, не успев её сформулировать. Может, мне было легче, чем обычно. Может, я наконец решила, что жизнь имеет право содержать хотя бы одну глупую радость за раз. — Допустим, ты тоже заметила, — осторожно начала я, — что Сэм и Дин оба огромные занозы в заднице. Глаза Беллы тут же вспыхнули. — Продолжай. — Что если Сэм пойдёт с Гертой, — сказала я самым невинным голосом, — раз она уже почти его усыновила… а Дин пусть с тобой. Он и так ненавидит этот план в большинстве и тебя в частности, так что, честно, было бы почти жестоко не дать ему полный опыт. Белла прикрыла рот ладонью, явно чтобы спрятать улыбку, и подумала секундой дольше, чем было нужно, что означало: идея понравилась ей почти сразу, но она предпочитала делать вид, что у неё есть стандарты. — Ты куда более скандальна, чем выглядишь, — сказала она. — А ты что будешь делать? — Ускользну и заберу руку, — сказала я. — Сэм отлично удержит Герту занятой. А ты и Дин устроите сцену уже тем, что существуете рядом. Белла обдумала и кивнула один раз, довольная. Решено. — Дин! — позвала она вверх по лестнице. — Поторапливайся. Сэм уже почти там. — Со своей дамой, — добавила я, и на этот раз Белла даже не пыталась спрятать смех. — Я вообще-то категорически против! — крикнул Дин сверху. — Ты что, женщина? — сладко крикнула Белла в ответ. — Спускайся уже. Через секунду раздались шаги, и Дин наконец появился. Костюм сидел на нём несправедливо хорошо. Нет. Не просто хорошо. Оскорбительно подходяще, будто его шили так, чтобы подчёркивать ровно те части, которые он обычно притворяется, что не существуют. Галстук даже был ровный, что выглядело подозрительно. Но эффект портил, или усиливал, тот факт, что он носил всё это как ребёнок, которого насильно нарядили в церковное под протест: плечи зажаты, ноги расставлены слишком широко, ладони хлопнули один раз по бокам, будто он демонстрировал, что уже устал от нас всех. — Ну? — сказал он, явно нервничая от нашей тишины. — Давайте. Выкладывайте. Я выгляжу идиотом, да? Я посмотрела на Беллу. Белла посмотрела на меня. Между нами мелькнуло что-то яркое и злое. Ночь начинается здесь. Она повернулась к нему с таким демонстративно невинным лицом, что я едва не потеряла самообладание. Одна рука вспорхнула к щеке. — Ох, Дин, — выдохнула она трагически. — Когда всё закончится, нам просто необходимо будет устроить агрессивный секс. Я так быстро прикрыла рот, что это почти больно. Дин несколько раз открыл и закрыл рот, не выдав ни одного связного слова, сделал два-три ошеломлённых жеста руками, как человек, пытающийся спорить с гравитацией. Это было, пожалуй, самое смешное, что я когда-либо видела. — Ты… — начал он, тыкая в неё пальцем. Потом остановился, явно не находя правильной категории возмущения. — Не смей меня объективировать! С этими словами он развернулся и зашагал к входной двери с оскорблённым достоинством мужчины, который бы совершенно точно взмахнул волосами, если бы у него было достаточно их для этого. Я снова посмотрела на Беллу. Она посмотрела на меня. И потом мы обе рассмеялись, по-настоящему, ярко и легко; звук поднялся по старому, разрушенному дому, как что-то, чего он не слышал годами. И впервые за долгое время я подумала очень просто и без вины: я собираюсь насладиться этим вечером.

***

Музей морской истории Пайнс. Основан в 1892 году. Эти слова были вырезаны на камне у входа так, словно принадлежали чему-то более старому и устойчивому, чему-то, что будет стоять ещё долго после того, как всё это растворится в памяти. На один странный миг, стоя под тёплым светом входных ламп и держа приглашение двумя осторожными пальцами, я почти смогла притвориться, что мы тоже здесь уместны. Внутри всё раскрылось полированным деревом и приглушённым золотым светом: стеклянные панели, латунная фурнитура, разговоры приглушены до контролируемого шёпота под тихий звон бокалов шампанского. Комната, созданная для того, чтобы деньги выглядели вкусом. Я вошла рядом с Дином и сразу почувствовала, как весь вечер осел на коже: открытая линия спины, тяжесть ожерелья у горла, волосы, слишком аккуратно заколотые, чтобы их можно было просто забыть, маленькая сумочка, которую дала мне Белла, болтающаяся на запястье, как вещь, которой я ещё не научилась владеть. Она была такая же, как у Беллы. Я заметила это сразу и тут же попыталась сделать вид, что не заметила. В руке она ощущалась странно: слишком декоративная, чтобы быть практичной, слишком элегантная для вещи, в которой при этом лежат отмычки. Но с каждым шагом я чувствовала себя не просто заметной, а почти как будто меня допустили в версию самой себя, с которой мне обычно не дают встретиться. Нас впустили почти без паузы, и дальше зал проглотил нас теплом: свечи, полированные бутылки за баром, женщины в чёрных платьях, скользящие по толпе как разлитые чернила, мужчины в смокингах, смеющиеся слишком легко. Все вокруг были собраны в такую намеренную элегантность, что она почти становилась отдельным представлением. Это было совсем не похоже на ту жизнь, которую я иногда ловила себя на желании, на тихое, маленькое домашнее тепло с семейными ужинами, знакомыми комнатами и людьми, которые остаются. Это было что-то другое: дорогое, чуть пустое, если смотреть слишком долго, мир, который словно приглашал осуждать его со стороны и всё равно тянул опасным желанием хотя бы раз проскользнуть внутрь и понять, каково это из центра. Охота иногда делала такое. Она таскала тебя через столько крови, страха и уродства, что даже одолженная красота начинала казаться странно драгоценной. Белла появилась вскоре, за ней Сэм и Герт, и даже с расстояния контраст между ними был настолько комичным, что мне захотелось рассмеяться. Белла двигалась по залу так, будто правила для него писала лично она и теперь просто вернулась проверить, все ли соблюдают. Сэм же выглядел как очень дорогой заложник: широкоплечий, красивый в костюме так, что я сомневалась, приносит ли ему это хоть каплю утешения, и уже с тем напряжённым, зажатым выражением человека, который прекрасно понимает, какую именно социальную катастрофу ему вручили. А Герт плыла рядом в светлом атласе и с серебристо-серыми волосами, сияя таким неприкрытым восторгом, который только усугублял его дискомфорт. Дин наклонился ко мне: — Ненавижу это место. — Вижу, — пробормотала я. Потому что, конечно, пока Белла входила в зал так, будто он её, Дин выглядел так, словно его по ошибке уронили в цивилизацию. Он что-то жевал, откровенно оглядывался, даже не пытаясь понять, насколько этикет держится на том, чтобы делать вид, что ты уже знаешь правила. В том, как он воспринимал такую комнату, не было ничего грациозного. Он смотрел на неё так же, как на забегаловки, заправки, мотельные холлы и жирные фастфудные места: прямо, подозрительно, как будто любой предмет вокруг с одинаковой вероятностью мог быть полезным или тупым. — Тебе нельзя жевать жвачку, — прошептала я, всё ещё держась за его руку. — Почему? — спросил Дин, наклоняясь ближе, словно вопрос был совершенно разумным. Я потерла лоб. — Потому что это светское мероприятие. Это невежливо. Убери её! Он посмотрел на меня. Потом на зал. И, к моему ужасу, принял информацию без споров. Это должно было насторожить меня куда сильнее. Он начал искать, куда бы избавиться от жвачки, с такой сосредоточенной скрытностью, будто искренне считал себя на несколько уровней выше всех в комнате. Лучшего варианта, чем декоративный фонтан у входа, видимый почти отовсюду, он, очевидно, не нашёл. Для Дина это, должно быть, означало идеальное место. Он поплыл к нему с насильственной невозмутимостью, расслабленные плечи, тщательно пустое лицо, будто прогулочная походка автоматически отменяла факт того, что он собирается прилепить под изящный металлический фонтан на официальном приёме. А потом, с нелепой деликатностью, прижал её под ободком, словно прятал государственные секреты, а не комок жвачки в худшем месте из возможных. Он вернулся ко мне, довольный собой. Я просто уставилась на него на секунду. И вдруг я стала ещё счастливее от мысли, что он проведёт вечер с Беллой. Он заслуживал этого настолько, что я не смогла даже до конца сформулировать. Мы с Дином подошли к бару, и Белла отделилась от Сэма настолько плавно, что это едва выглядело движением. Она просто оказалась рядом, как будто именно там и собиралась быть. Вблизи было ещё очевиднее, насколько ей здесь комфортно. Она не колебалась, прежде чем сесть. Не оглядывалась. Не проверяла, уместна ли она в этом пространстве. Она чуть повернулась, поставила сумочку рядом на стойку, не бросила, а поставила, аккуратно и намеренно, будто даже это было частью представления и сложилась у бара с той же выверенной элегантностью, которую применяла ко всему. Я смотрела на неё полсекунды. Потом сделала то же самое. Не идеально и не с её уверенностью. Но достаточно близко, чтобы это всё равно ощущалось имитацией. Я поставила сумочку рядом с её, выровняв её тщательнее, чем было нужно, потом поправила положение рук, плеч, угол спины. На секунду я машинально подстроила осанку под её. Белла заметила. Я увидела это в едва заметном изменении выражения, которое могло быть одобрением, а могло быть и насмешкой. Она ничего не сказала. Она просто осталась на месте и оставила пространство рядом открытым. Я заняла его. И почему-то это сделало меня неожиданно счастливой. Не потому, что это значило что-то определённое. Может, и не значило. Но это ощущалось физически так, как слова не ощущались. Меньше разговор, больше разрешение. Тем временем Сэм попытался прорваться к нам, явно надеясь, что бар считается безопасностью, но Герт почти сразу поймала его за руку, и начались: все эти ласковые прикосновения, яркое внимание и восхищённые повороты головы, улыбка вверх на него, как будто она купила право держать его ровно там, где хочет. Я увидела, как всё его тело встало. — Это заставит всех болтать языками, да, мой Адонис? — сказала она, прижимаясь к его руке и укладывая голову ему на плечо. — Только помните, — жёстко сказал Сэм, — мы по делу. — Но иногда дело… — прошептала она, проводя ладонью по его груди, — может быть удовольствием. Мы с Дином посмотрели на него и очень старались не рассмеяться. Белла, обладая куда большим самоконтролем, чем мы оба вместе, сидела рядом со мной безупречно собранная: одна рука у бокала, другая у сумочки, женщина, выточенная под эту комнату. Но я заметила едва заметное движение в уголке её губ. Не много. Ровно настолько, чтобы понять: ей это тоже нравится. Когда Герт начала слишком уж энтузиастично гладить Сэма по спине, он предпринял ещё одну отчаянную попытку отцепиться и двинулся к нам с той неловкой скоростью, с которой человек делает вид, что не спасается бегством. И, может, вся эта ночь была абсурдом. Может, это был один большой костюм, обман и арендованная роскошь, накинутая поверх лжи. Но наблюдая, как Сэм пытается выжить в ласке Герт, а Дин стоит рядом со мной и притворяется, что вечер оскорбляет его настолько глубоко, что он не может им наслаждаться… я всё равно почувствовала, как во мне что-то отпускает. Не настолько, чтобы доверять. Но достаточно, чтобы прожить это минуту. Если всем остальным в этом зале разрешено наслаждаться представлением, то, может быть, хотя бы на одну ночь, мы тоже можем. — Ровно сколько, — процедил Сэм, глядя на Герт, которая послала ему воздушный поцелуй с другого конца зала, — Вы рассчитываете, что я буду развлекать… свою спутницу? — Столько, сколько потребуется, — легко сказала Белла рядом со мной. — Здесь охрана повсюду, — сказала я, проводя взглядом по охранникам, дверям, выходам, линиям обзора. — Ага, — сказал Дин, явно получая от мучений брата куда больше удовольствия, чем было допустимо. — На эту тусовку без приглашения Герт не влезешь, так что… Сэм стиснул челюсть и встал так прямо, что выглядел конструктивным элементом. — Мы можем влезть куда угодно. — Да знаю, — сказал Дин, хлопая его по плечу. — Но так проще. И куда веселее. — Ты же понимаешь, что у моих возможностей есть предел, да? — сказал Сэм. — Оу, — протянул Дин. — Сама невинность. Мило. И Дин уже тянулся за двумя бокалами шампанского с подноса, явно собираясь отойти и смотреть, как Сэм страдает, с безопасного расстояния. — Пойдём, — сказал он. Я остановила его. — Ага, — сказала я, идеально повторяя его прежний тон. — Но план то, не только в том, что Сэм и Герт, отвлекают охрану своей чудесной химией, но ещё и ты с Беллой. Дин замер. — Что, прости? Ужас на его лице был мгновенным и почти красивым. Он повернулся к Белле, размахивая одним бокалом так, будто это она лично устроила предательство, что, справедливости ради, вполне могло ей нравиться. Белла только улыбнулась, спокойно забрала у него один бокал и медленно отпила. — Рука на втором этаже, — сказала она. — Уверена, Мэри справится сама. Так что не вижу проблемы. Дин так сильно сжал губы, что они почти исчезли. Не дав никому продолжить спор, я скользнула к лестнице. Охранники стояли у каждой двери, наблюдая зал с профессионально пустым вниманием. Мне оставалось только ждать момент и двигаться, когда никто не ожидает. Белла и Дин уже отошли от бара, а Сэм ещё несколько секунд стоял на месте, как человек, который тихо пересматривает все решения, приведшие его именно сюда. Герт вернулась к нему с двумя бокалами, улыбаясь ярко и самодовольно, и протянула один, словно они празднуют что-то личное и неизбежное. — За нас, — сказала она, чокаясь. Сэм смотрел на бокал полсекунды, а потом залпом выпил всё до дна, как будто пытался одним глотком проглотить достаточно терпения, чтобы выжить остаток вечера. Герт же, наблюдала с восторженным восхищением, словно даже его страдания находила привлекательными. Потом зал сдвинулся: в музыку плавно вошла новая песня. Прежде чем Сэм успел придумать, куда деть руки или лицо, она уже отставила свой бокал, взяла его за запястье и потянула в центр. Вокруг них зал перешёл в движение. Пары вращались под мягким золотым светом, все двигались медленно и элегантно, все скользили с выученной лёгкостью, из-за которой танец выглядел меньше танцем и больше соглашением о едином, скрытом ритме. Смех поднимался и снова растворялся в музыке. Бокалы сверкали. Украшения ловили люстры быстрыми искрами. И посреди этого Сэм выделялся. Первое, что меня поразило: он был выше всех. Прям очень. Второе: он умел танцевать. Не красиво, но достаточно хорошо, чтобы не разрушить иллюзию сразу. Он быстрее, чем я ожидала, подстроился под темп Герт: рука сначала деревянная, потом увереннее на её талии, плечи всё ещё напряжённые, но ноги находили ритм с неожиданной компетентностью. Я никогда не думала о Сэме, который танцует. Это было как открыть совершенно ненужный, но странно обаятельный секрет. — Какая прекрасная ночь, — проворковала Герт, кружась рядом со мной с ним в опасном энтузиазме. — Похоже, нам придётся развлекаться самим, да? Она провела ладонью по его спине вниз и со всей бесстыдной фамильярностью шлёпнула его по заднице. Сэм дёрнулся вверх в видимой панике. Герт только слаще улыбнулась и прижалась щекой к его груди, будто они воплощение романтики. Сэм издал короткий, глубоко неестественный звук: — Э-э… Вы знаете… Миссис Кейс… — Тс-тс, — сказала она, поднимая пальцы к его рту и легко проводя по губам, словно исправлять его интимная привилегия. Сэм снова дёрнулся ещё сильнее, чем раньше. — Простите. Мисс Кейс. Я просто не хочу дать Вам неправильную идею, и… — Зови меня Герт, — прошептала она, прижимаясь ближе и распластывая ладонь по центру его груди, глядя вверх так, будто он, ответ на вопрос, который никто не задавал. Сэм кашлянул: — Ладно… — Ты напоминаешь мне моего покойного мужа, — мечтательно сказала она, когда они скользнули дальше по залу; голос то исчезал, то появлялся под музыкой. — Он тоже был стеснительный. Пока мы не спускались ниже палубы. Я не увидела, что она сделала дальше, но что бы это ни было, Сэм вскрикнул так громко, что несколько голов обернулись. Некоторые люди нахмурились, явно неодобрительно. Другие улыбнулись ленивым весельем? тем видом, который означает, что они уже решили, какое «соглашение» наблюдают. Даже двое охранников на секунду отвлеклись, усмехнувшись. Хорошо. Не достаточно, но хорошо. На миг я позволила залу просто быть таким, как он есть. И где-то внутри всего этого шума я поняла, что вообще ни о чём не думаю. Ни о демонах. Ни о сделках. Ни о Маркусе. Ни о том, как Аня кровоточит по краям каждой мысли. Сначала это ощущалось неправильно, не потому, что это действительно неправильно, а потому что я всё ещё была здесь, чтобы это чувствовать. Я всё ещё жива. Я всё ещё способна стоять в комнате вроде этой и чего-то хотеть. Я умру...да. Когда-нибудь. Эта часть не изменилась. Теперь она сидела где-то внутри спокойно, уже не острая, чтобы резать, просто присутствующая, как факт, спорить с которым я устала. Но если это правда, то какой смысл отказывать себе во всякой мелочи, которая не боль? Какой смысл всё время быть настороже, будто страдание, единственная честная форма, в которой мне ещё разрешено жить? Умереть это одно. Мы все умрём когда-нибудь. Но умереть, уже наполовину закрывшись, уже запретив себе каждый глупый, красивый, бесполезный момент ещё до того, как он вообще пришёл… это казалось отдельной, бессмысленной тратой. Я так долго говорила себе, что Аня умерла из-за меня. Что всё после этого должно быть выстроено вокруг этой истины, контролироваться ею, объясняться ею. Но я пыталась. Теперь я это знала, даже если всё ещё не знала, что с этим делать. Я пыталась, и этого оказалось недостаточно, и она всё равно умерла. Это не значит, что я обязана наказывать себя каждую секунду, пока я ещё здесь. Или значит. Я уже не знала. Вот в чём была проблема. Я не знала, что правильно. Я не знала, чего заслуживаю. Я даже не знала, допустимо ли хотеть от одной ночи чего-то маленького, нормального и безобидного. Аня бы наверняка рассмеялась, увидев, как я стою и пытаюсь превратить радость в моральный вопрос. Она сказала бы, что я смешная, что музыка, шампанское и красивые люди вокруг валятся друг на друга, а я всё ещё решаю, заслужила ли право наслаждаться чем-то. Да. Может быть, хоть раз мне стоит перестать думать. Может быть, хоть раз мысль об Аня должна быть приятной. Я подняла глаза и нашла Дина через зал. В отличие от Сэма, Дин танцевать не умел. Или умел в какой-то другой вселенной, но не в этой. Здесь он выглядел как человек, которого физически транспортируют против воли женщина, прекрасно знающая, что делает. Белла двигалась по толпе с безупречной точностью, скорее направляя его, чем танцуя с ним: одна рука в его руке, другая лёгкая у плеча, мягко рулит им по залу. Дин, впрочем, похоже, сопротивлялся элегантности принципиально. Шаги сбивались на полдоли, осанка слишком жёсткая, и время от времени я видела, как он очень «незаметно» и совсем неуспешно пытается наступить Белле на ногу чисто из раздражения. Д аже если у него получалось, она никак этого не показывала. Потом Белла посмотрела на меня. Просто взгляд. Маленький кивок. Это был знак. Я двинулась к лестнице и остановилась у стены, где висели морские картины в тяжёлых рамах: штормовые тёмные океаны, белые паруса, старые гавани с серой водой, рабочие корабли, люди на полотнах, маленькие на фоне всей этой погоды. Я заставила себя выглядеть праздно, повернула корпус так, чтобы это могло сойти за скуку или любопытство, а не за намерение. Лестница была в паре шагов, и охрана у неё очень старалась выглядеть декоративной. И тут пришёл шум. Глухой удар. Несколько испуганных ахов. Звук прорезал музыку ровно настолько, чтобы согнуть внимание зала в одну сторону. — Дорогая? Дорогая, ты в порядке? — услышала я голос Дина, с ноткой тревоги, которая звучала бы убедительно, даже если бы я не знала, что он играет. Несколько людей обернулись. И охранники у лестницы тоже, уже двинулись к переполоху, даже не успев понять, что именно случилось. Музыка не остановилась. И в этом была красота. Оркестр играл дальше, зал держался в иллюзии элегантности, пока отвлекающий манёвр распускался прямо в центре. Я пошла. Каблуки почти не звучали по ступеням под прикрытием музыки и растущей суматохи внизу. К тому моменту, как кому-то пришло в голову оглянуться, я уже была наверху, в длинном коридоре второго этажа, где шум зала глох и становился мягким, далёким. Я быстро переходила от двери к двери, приоткрывая каждую ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Одна комната была похожа на кабинет: тёмный деревянный стол, бухгалтерские книги сложены аккуратными стопками, латунная лампа освещает бумаги, разложенные с музейной педантичностью. В другой: стеклянные витрины и морские артефакты: старые приборы и навигационные инструменты, зависшие в маленьких лужах света. Ещё одна: картины и модели кораблей; воздух там был холоднее и неподвижнее, будто комнату слишком долго не открывали. Белла сказала, что рука будет в отдельной комнате, выставленная на одном столе. Я двигалась дальше, пульс поднимался с каждой секундой, пока наконец не увидела её: маленькая отдельная комнатка впереди, тише остальных, почти пустая, одинокий стол в центре под конусом света. Я не колебалась. Я скользнула внутрь. И, если честно, я не ожидала многого. Рука лежала одна под стеклом, как будто ей сделали собственный алтарь. Под выставочным светом она выглядела скорее не объектом, а чем-то, чьё разложение остановили на полпути и затем заботливо сохранили из чистого дурновкусия. Кожа в одних местах потемнела и натянулась, в других провисла; усохла так, что от суставов отступила, и костяшки выпирали слишком резко. Пальцы были длинные, чуть согнутые, не так, чтобы казалось позой, а ровно так, чтобы казалось: они застыли сами. Я поставила сумочку рядом с витриной, стараясь не шуметь, и тут же пожалела о платье. Юбка цеплялась за бёдра в тот же миг, как я попыталась присесть; ткань натянулась на талии и бёдрах так, что движение стало куда сложнее, чем должна быть кража. На один нелепый миг мне пришлось опускаться поэтапно, неловко и злясь, пытаясь не слишком помять платье и при этом не рухнуть на музейный пол как идиотка. Когда я наконец оказалась на коленях, я раскрыла сумочку и залезла внутрь. Единственное, что там было, набор отмычек. Что, если задуматься, было ужасным дизайнерским решением для женщины, якобы пришедшей на светское мероприятие. Если бы меня остановили и попросили показать содержимое, что именно я должна была сказать? Пудра? Помада? Нет, извините, просто инструменты для взлома и плохие решения. Поздно об этом думать. Я вынула отмычки и наклонилась к замку. Кодовая панель выглядела аккуратной и блестящей на фоне витрины, слишком чистой для того, что она охраняла. Пальцы двигались автоматически: вставить инструмент, проверить напряжение, слушать лёгкий механический отклик под музыкой, доносящейся снизу. Звук был крошечным, почти интимным: мягкий металлический щелчок, осторожное поскрипывание натяжения, медленное уговаривание замка признать, что он может открыться. Он сдался тихим кряком. Я приподняла крышку ровно настолько, чтобы просунуть руку, и обхватила пальцами экспонат. Он оказался легче, чем я ожидала. Не тяжёлый, не могильный, не настолько весомый, чтобы совпасть с идеей. Просто сухой и пугающе лёгкий: грубая кожа под пальцами, твёрдые, ломкие суставы под ладонью. Он был холодным, конечно, но не так, как холодеет живая кожа. Это был мёртвый холод, плоский, старый, будто тепло ушло так давно, что даже память о нём сгнила. Мне пришлось удержаться, чтобы не отдёрнуть руку. Потом я сунула руку в сумочку и замерла. Она легла идеально. Не еле. Идеально. Форма исчезла на дне сумочки с непристойной лёгкостью, будто женские вечерние сумочки проектировали под мёртвые человеческие руки. Эта мысль чуть не заставила меня рассмеяться, что было бы глубоко неуместно. Я защёлкнула сумочку, убрала отмычки обратно и попыталась встать. Платье, похоже, решившее унижать меня на каждом этапе, снова сопротивлялось. Ткань держала меня достаточно крепко, чтобы подъём стал собственной тихой борьбой и отчётливым ощущением, что если сейчас кто-то откроет дверь, я умру не от того, что меня поймали, а от того, насколько глупо это выглядит. Когда я наконец выпрямилась, схватила сумочку и поспешила в коридор, каблуки тихо постукивали по полированному дереву, пока я шла обратно к лестнице. Музыка внизу всё ещё играла. Песня ещё не закончилась. Хорошо. Я спустилась как раз вовремя, чтобы увидеть: Белла драматично обмякла на стуле у края танцпола, Дин присел рядом с лицом, полным тревоги, которую он слишком старательно показывал залу, а два охранника рядом зависли, пытаясь понять, это медицинская проблема или просто богатые люди снова чудят. Идеально. Я сжала сумочку крепче, выровняла лицо и пошла дальше. Танцпол начал размыкаться по краям. Первый всплеск энергии стал мягче; пары больше не носились по залу с прежней яркостью, кружились в меньших кругах, больше разговаривали, чем танцевали. Оркестр продолжал играть под низкий гул голосов и звон бокалов. Кто-то уже ушёл к стенам и бару, разгорячённый, улыбающийся; кто-то всё ещё оставался в центре под люстрой, будто не хотел отпускать вечер. А посреди всего этого Сэм выглядел так, будто очень хотел. — Господи, — услышала я его, когда подошла ближе. — Эта песня такая длинная. Лицо у него прошло мимо напряжения и ушло в тупое, опустошённое терпение, что было бы смешно, если бы мне не стало его хоть чуть-чуть жаль. — Я надеюсь, она никогда не закончится, — выдохнула Герт, буквально сияя. Я попыталась поймать взгляд Сэма, показать, что мы закончили и нам нужно уходить, пока не случилось что-то ещё, но он так и не посмотрел в мою сторону. И тут Герт чуть наклонила голову и спросила почти между делом: — Ну и как продвигается расследование? Это зацепило нас обоих. Сэм моргнул. — Такие вещи требуют времени, — вздохнул он. — Знаешь, — продолжила Герт, понижая голос, будто делится чем-то сладким, а не мрачным, — люди говорят о смерти братьев Уоррен. Во мне что-то сжалось. Сэм выглядел так же выбитым. Я почти увидела, как в его лице вспыхнуло воспоминание о Питере, прежде чем он запихнул его обратно. Я надеялась, что ему сейчас легче вспоминать ту ночь, чем раньше. — Странно, — сказала Герт. — Думаешь, это как-то связано с Шейлой? Это могло быть плохо. Дети и старики часто замечают то, что все остальные перешагивают. — Да, — осторожно сказал Сэм. — Да, мы так думаем. Герт кивнула, словно довольная тем, что её интуиция подтвердилась. — Думаю, они это заслужили. Ну, в библейском смысле. Я нахмурилась раньше, чем успела себя остановить. Я думала, Герт любит свою недо-племянницу. Лицо Сэма тоже изменилось. — Что Вы имеете в виду? Герт театрально огляделась, потом наклонилась ближе. — Ты знаешь про их отца? — Нет, — сказал Сэм. Они перестали танцевать. — Иди сюда, — улыбнулась она. — Я шепну тебе на ушко...мммм. Она подозвала его ближе, и внутри меня всё сразу натянулось. Что бы это ни было, звучало важным. Я осторожно приблизилась, пытаясь услышать хоть кусочек, не выдавая движения, но не успела я подойти, как за спиной раздалось шипящее: — Псс. Мэри. Дин, «шёпотом» громким настолько, как умеет только Дин, махал мне рукой с тонкостью сигнала спасательного вертолёта. Я посмотрела на Сэма и Герт. Потом на Дина. Если это действительно важно Сэм скажет. Он обязан. Я развернулась и подошла к Дину и Белле. Белла уже сидела прямо, одной рукой всё ещё драматично держась за висок, будто великодушно даёт залу ещё пару минут верить в её обморок. Я аккуратно поставила свою сумочку рядом с её и села возле неё так, словно была там всё время, мы обе вернулись в позицию, как продолжение одного и того же кадра. — Вам лучше? — спросила я с нужной долей фальшивой заботы, бросив взгляд на охрану. — Гораздо, — сладко ответила Белла, улыбаясь им. — Просто перебрала, наверное. Спасибо большое, мальчики. Оба охранника покраснели, потом вспомнили, что они профессионалы, и выпрямились. — Рады, что Вам лучше, Вэм. Полегче с алкоголем, — сказали они. И отошли к постам, так ничего не поняв. — Руку взяла? — прошептал Дин, как только они отошли. Я кивнула и слегка указала подбородком на сумочку, стоящую рядом с сумочкой Беллы. Он кивнул один раз. После этого мы втроём повернулись к Сэму и Герт. Наконец, подумала я, мучения Сэма сейчас закончатся. — Ну что, — гладко сказала Белла, — хорошо проводите время? Герт улыбнулась мягким, довольным сиянием женщины, которой всё понравилось, и напоследок провела ладонью по груди Сэма, прежде чем подплыть обратно к Белле. Потом она поднялась, поцеловала Беллу в щёку и театрально прошептала, достаточно громко, чтобы слышали мы все: — Он меня хочет. Лицо Дина вспыхнуло. Сэм же смотрел прямо перед собой с пустой, отстранённой спокойностью человека, который прошёл так далеко за пределы смущения, что вышел в более высокий и более пустой уровень существования. — Я отведу Герт в холодный душ, — сказала Белла, аккуратно беря её под руку и уводя. — Увидимся на кладбище. Сэм кивнул так быстро, что это выглядело почти насилием. Когда они ушли, мы трое задержались на секунду, как будто никто из нас не помнил, как двигаться теперь, когда вечер действительно отпустил нас. Дин разгладил перед костюма и посмотрел на Сэма с откровенным восторгом. — От тебя пахнет сексом. Сэм закрыл глаза на одну секунду, видимо, просил небо о большем терпении и молча пошёл к выходу. Мы с Дином посмотрели друг на друга и улыбнулись, прежде чем пойти за ним. Снаружи ночной воздух ударил сразу, прохладнее, чем я ожидала, чище, с лёгким запахом мокрого камня, подстриженных живых изгородей и моря где-то за тьмой. Пары выходили из музея по двое-трое: платья шуршали по ступеням, лакированная обувь тихо цокала по камню, люди обнимали друг друга или наклонялись, чтобы шептать то, что предназначено только для двоих. Тёплая официальность музея уже начинала расползаться за нами, музыка глохла через стены и расстояние, и вся ночь становилась мягче, уходящей. Гравий и дроблёная ракушка чуть шевельнулись под моими каблуками, когда я сошла со ступеней и задержалась на секунду, просто наблюдая. Лампы горели золотом на фоне тьмы, яркие окна были у меня за спиной, Сэм уже был почти у машины, а Дин шёл рядом с ним, оба всё такие же абсурдные, знакомые и мои в той манере, в которой дорожные люди становятся твоими, не произнося этого вслух. На секунду я просто стояла, чувствуя ветер на голых плечах, и позволила себе ощутить, насколько я лёгкая. Ни страха. Ни ноющей боли. Ни постоянного давления под рёбрами. Просто это. Просто послевкусие нелепой ночи: плохой лжи, красивой одежды, украденных моментов и странное, почти болезненное понимание, что счастье не всегда приходит чем-то грандиозным. Иногда это всего лишь вот так: смотреть, как два идиота, которых ты не ненавидишь, идут впереди под музейными огнями, и ночь всё ещё пахнет дороговизной. Дин замедлился, заметив, что я не иду вплотную за ним. Он обернулся. Сэм тоже обернулся. Они стояли и ждали, будто это самая естественная вещь в мире, остановиться и убедиться, что я всё ещё иду. — Ты идёшь? — крикнул Дин. Я улыбнулась раньше, чем успела себя остановить, подхватила край платья ровно настолько, чтобы нормально идти, и поспешила вниз по ступеням, догоняя их. Как только я подошла, Дин закинул руку сразу на нас обоих и притянул к себе так сильно, что мы чуть не потеряли равновесие. — Пойдём, — сказал он, почти таща нас к машине. — Это была весёлая ночь. — Ага, — сказала я, всё ещё улыбаясь. Сэм скривился. — Я Вас ненавижу. Никогда больше со мной не разговаривайте. — Хотя, я бы не сказал, что только у Сэма был запоминающийся вечер. Как прошло твоё свидание с Беллой? — сказала я, широко улыбаясь Дину. — Никогда больше не произноси её имя. Серьёзно. Я травмирован. — Ой, да ладно, — сказала я. — Белла мечта. Если бы я была мужчиной, я бы лежала у её ног. Дин простонал: — Имей хоть каплю достоинства. — Белла горячая, и ты это знаешь. — Нет, и ты это знаешь, — моментально огрызнулся Дин. Я посмотрела на него с нарочитой жалостью: — Только потому что она никогда на тебя не посмотрит, не значит, что надо отрицать очевидное. — Да, Дин, — добавил Сэм, уже достаточно пришедший в себя, чтобы влезть. — Учись принимать поражение. Даже у меня есть глаза. Дин рявкнул смешком: — Ты имеешь в виду глаза для своей девушки там? Сэм закатил глаза так сильно, что я удивилась, как они не застряли, и рассмеялась вместе с ним, смех вырвался легче, чем за долгое время. Дин взъерошил нам обоим волосы, как будто нам по двенадцать, а не в смокингах и платье на музейном приёме, и потянулся к водительской двери. Я села на пассажирское место. Сэм назад. Всё вернулось в своё обычное положение так естественно, что почти не ощущалось выбором. И когда двери захлопнулись, и тепло Импалы снова обняло нас, у меня мелькнула тихая мысль: может, именно это делает остальное выносимым. Не дела. Не убийства. Не горе. А эти дурацкие шутки после. То, как они ждали меня на ступенях. То, как боль отступала дальше в такие ночи, не потому что исчезала, а потому что рядом с ней на какое-то время появлялось что-то мягче. Может, люди всё равно умирают. Может, работа всё равно забирает слишком много. Но если она отдаёт обратно такие моменты в свете, в смехе и в этом кратком невозможном ощущении, что ты не одна, тогда, может быть, именно это и делает всё терпимым. Может быть, именно это и делает всё стоящим. — Ладно, — сказал Дин, потирая руки, заводя двигатель. — Давайте посмотрим на эту уродскую руку. Я подняла сумочку и открыла её. Внутри не было ничего.

***

— Я, блядь, знал, что этой суке нельзя доверять. — Дин так грохнул ладонью по столу, что бумаги подпрыгнули. Звук треснул по комнате и после него всё стало тоньше, будто вечер разом лопнул, и всё тепло, которое в нём было, вытекло на пол. Я уставилась на сумочку у себя на коленях. Пустая. Не просто пустая. Неправильная. Лёгкая так, как не должна была быть. На секунду я видела только детали: раскрытую застёжку, шёлковую подкладку, аккуратную, бесполезную геометрию изнутри. Это должно было казаться мелочью на фоне всего остального, но не казалось. Это было точным. Будто сам вечер был одной из тех хрупких вещей, которые ты не понимаешь, что можно разбить, пока они уже не лежат осколками и я всё равно, как идиотка, держала его осторожно. — Эй, Мэри. — Дин понизил голос, когда произнёс моё имя. Я всё ещё не подняла глаз. — Белла… она просто такая, понимаешь? Так что не… — он запнулся, перенастроился. — Не смотри так…ну...разбито. Мы что-нибудь придумаем. Может, я и правда выглядела разбито. Может, выглядела так же сломанно, как вдруг почувствовала себя. Не знаю. Я знала только одно: что-то во мне отказалось принимать эту форму, отказалось позволить ночи закрыться вот так, с ушедшей Беллой, с исчезнувшей рукой и с этим ужасно лёгким ответом «ну конечно она врала», который ложился на всё, что у нас было. Нет. Я оттолкнулась от стола так резко, что ножки стула скрипнули. — Мэри…! Я не стала слушать. Я уже двигалась, уже была у двери, уже вылетела в темноту раньше, чем кто-то из них успел меня остановить. Ночь ударила холодом, распахнутой темнотой и дальним криком чаек где-то над водой. Я не остановилась подумать. Я просто побежала. Подошвы били неровно по асфальту, потом по более грубой дорожке дальше; одежда тянула ноги не так, как надо; воздух рвался слишком быстро в груди. Берег растянулся рядом со мной кусками, фонари, припаркованные машины, чёрная вода, ловящая то малое, что отдавал ей небо. И где-то за всем этим память щёлкнула так больно, будто ломала кость. Раньше, после дома мисс Кейс, после Беллы, после карточки, после тупого закрытого штрафстоянки и по дороге к Питеру Уэллеру, я дважды заметила один и тот же логотип в виде ракушки. Второй раз: на карте, которую Белла мельком показала среди своих бумаг, на полсекунды, прежде чем снова спрятать. Первый раз: у набережной, на том, что я приняла за отель возле лодочной зоны. Тогда я не понимала, что это значит. Да и сейчас не была уверена. Но это была единственная нитка, и я не была готова её отпустить. Мимо иногда проезжали машины; фары резали по мне слишком кратко, чтобы это имело значение. Я, должно быть, выглядела безумной, неслась вдоль берега в одежде, в которую переоделась слишком поспешно, и которая всё равно не предназначалась для бега, будто у меня было срочное дело кроме центра собственной дурости. Мне было всё равно. И тогда я увидела её. Машина стояла у воды чуть поодаль от остальных, тёмная, низкая, с той дорогой, нарочитой выверенностью, из-за которой казалось, что её не просто припарковали, а выставили, словно даже в неподвижности она была поставлена на место с расчётом на эффект. Чистые линии. Отполированный кузов ловил тусклый свет. Белла была рядом: одной рукой держала открытой пассажирскую дверь, в другой сумку. Даже с расстояния я видела, как сверху торчат деньги, плотными, сложенными стопками. И её лицо… господи, её лицо. Спокойное. Довольное, тихо, по-частному, как у человека, уверенного, что ночь разрешилась именно так, как и должна была. Она выглядела так, будто уже поставила на мне точку. Я не остановилась, пока не оказалась почти вплотную. Она дёрнулась, когда увидела меня, больше от удивления, чем от страха и резко выпрямилась спиной к машине. — …Почему… — я едва выдавила слово сквозь собственное дыхание. Лёгкие ощущались как содранные. Я согнулась, втащила в себя воздух, снова подняла голову. — Почему? Белла смотрела на меня, впервые по-настоящему ошарашенная; взгляд быстро пробежал по мне: руки, лицо, тело, проверка на оружие, на компанию, на засаду. Засады не было. Была только я. — Мэри, — сказала она, всё ещё догоняя происходящее, — какого вообще чёрта? Как ты узнала, где меня найти? Её свободная рука сместилась к ручке двери машины. Я увидела это и возненавидела: насколько это естественно, как легко она уже готовила себе выход, даже глядя на меня. — Так это был твой план с самого начала? — спросила я, и голос вышел острее, чем я ожидала, ободранный бегом, злостью и чем-то худшим под ними обоими. — Использовать меня, потому что это было легко? Потому что я тебе поверила? Это всё было ложью? Всё до последней детали? Она замерла. Всего на секунду. Потом выдохнула и поставила сумку на пассажирское сиденье. — Я уже говорила тебе, Мэри, — сказала она, и голос снова выровнялся в тот выводящий из себя спокойный регистр, которым она пользовалась каждый раз, когда хотела казаться над бардаком, а не внутри него. — Мы рождаемся одни и умираем одни. Доверять людям… — А доверять людям между этим, чаще всего лишь очередной способ разочароваться? — рявкнула я. — Ой, да хуйня это всё! Она даже не вздрогнуло. Просто стояла и смотрела на меня с той же невыносимой собранностью, с тем же мягким, лёгким выражением, под которым работал расчёт, как механизм. Так она смотрела на всех. И я думала, что на меня не так. Я думала, я другая. Я думала, мы другие. То, что раньше меня завораживало, то как она никогда не смотрит на людей по прямой, всегда вокруг них, сквозь них, будто читает комнату, а не человека, теперь не завораживало. Меня это злило до ярости. Что я должна сделать, чтобы она посмотрела на меня так, будто я здесь? Будто я человек, стоящий перед ней, а не очередной угол, в который можно нассать? Я замерла, потому что другая мысль разрезала первую, как стекло. — То, что ты сказала про мою маму… — голос странно повёлся. — Это тоже была ложь? Ещё один способ добраться до меня? Белла ответила слишком быстро: — Нет. Нет, это не было ложью. Я искала в её лице хоть что-то, чему можно верить и не находила. Вот что было самым страшным. Не то, что она могла врать. А то, что я больше не могла понять, когда она не врёт. — Так ты вот так обращаешься с людьми, которые тебе помогли? — процедила я. — Разве ты не ненавидишь быть кому-то должной? Челюсть Беллы едва сдвинулась. Она села на водительское место с той плавной, окончательной уверенностью, которая сама по себе была ответом. Будто разговор уже закончился в её голове, и она просто ждала, когда я это пойму. — Тебе было хорошо, как ты говоришь, в моменте, да? — сказала она, заводя двигатель. — Думаю, это и решает всё между нами. Я просто смотрела на неё. На линию губ. На то, как ровно лежат руки на руле. На то, как даже сейчас она отказывается смотреть на меня прямо. Она развернулась к дороге, будто уехать проще, чем закончить то, что она начала. Я шагнула перед машину раньше, чем полностью осознала, что делаю. Это было смешно. Я знала это, даже когда делала. Чистое киношное бессмыслие: стоять там, растрёпанная, с поднятой рукой перед фарами, будто символические жесты могут отменить кражу. — Мэри, — сказала Белла, и терпение в голосе стало тоньше, — отойди от машины. — Нет! — Мэри, ты ведёшь себя как ребёнок. Я знала. Я чувствовала, как лицо стягивает чем-то уродливым, детским, обиженным, тем, что я ненавидела в себе. Я знала, что рука исчезла. Я знала, что деньги уже сделаны, сделка уже закрыта, и, скорее всего, всё было запечатано задолго до того, как я её догнала. Это не должно было так сильно задевать. Но задевало. Потому что дело было не только в руке. Дело было в моменте в зеркале. В платье. В её пальцах в моих волосах. В том, что она почти сказала и в том, во что я всё равно позволила себе поверить. Дело было в том, что она точно знала, куда меня тронуть и сделала это с идеальной точностью. — Мэри, — сказала Белла снова, резче, — уйди, или я тебя перееду. Она бы не стала. Я знала, что не стала бы. Если я хоть что-то о ней поняла, то Белла причиняет людям боль аккуратно. Намеренно. Никогда грубо, если может избежать. — Тогда выйди, — выкрикнула я. — Выйди из машины и оттолкни меня. Если у тебя это так хорошо получается, оттолкни меня так же, как ты отталкиваешь всё остальное. Это её остановило. По-настоящему. На короткий миг вся «постановка» соскользнула, не полностью, но достаточно, чтобы я увидела паузу под ней. Она смотрела на меня через лобовое стекло ещё секунду, потом заглушила двигатель и вышла из машины медленно, аккуратно, словно отказывалась позволить даже этому стать грязным. Даже сейчас, даже когда я стояла перед ней, почти без дыхания, бешеная и унижающая себя, Белла смотрела на меня так, будто между нами стекло и она намерена остаться на более безопасной стороне. Она посмотрела внимательно, уже не удивлённо, не зло. Просто… оценивающе. Просто сканируя моё лицо той же холодной точностью, как всегда, будто проверяла не меня, а то, где я тресну, если нажать в правильное место. — Ты знала, кто я такая, — сказала она наконец. Голос ровный, спокойный, почти невыносимо ровный. — Я никогда не врала об этом. Так что не стой тут и не делай вид, что это свалилось из ниоткуда, ведь я всё предельно ясно обозначила. У меня дёрнулась губа раньше, чем я успела себя остановить. Руки уже сжались в кулаки по бокам, ногти впились в ладони до боли. — Это не… — начала я, но слова застряли. Белла продолжила, не громче и не жестче, и от этого внутри поднялось тошнотное чувство: — Ты смотришь на меня так, будто там есть что-то ещё. Что-то искупаемое. Что-то мягче. И это твоя ошибка, Мэри, не моя. — Она не отрывала взгляда. — Иногда люди ровно то, чем они себя показывают. Ничего больше. Никакой скрытой глубины. Никакого тайного объяснения, от которого всё становится проще проглотить. Слова легли с ледяной точностью, каждое поставлено так, чтобы резать, не повышая голоса. Я хотела сказать, что она не права. Хотела сказать, что поступки, не всё целиком. Что действие без контекста, это просто доказательства без понимания. Что люди говорят то, чего не имеют в виду, делают то, что ненавидят, становятся тем, кем никогда не собирались быть и всё это нельзя честно измерить, пока ты не знаешь, чьи руки держали им горло страхом, горем или одиночеством в тот момент. Хотела сказать, что быть раненым, не значит быть честным, и что сводить людей к их поступкам, не значит быть мудрым. Я просто хотела сказать, что она не права… Но стоя перед ней, с грудью, всё ещё рвущейся от бега, с горячим лицом и мыслями, разваливающимися быстрее, чем я успевала их ловить, всё это осталось запертым внутри, слишком спутанным, чтобы стать словами. Я просто смотрела на неё. И, кажется, она это увидела. Увидела, как аргумент не может сформироваться. Увидела, что я всё ещё, глупо и вопреки всему, хочу верить, что то, что она сделала, не объясняет её целиком. Что-то в её выражении дрогнуло. Совсем чуть-чуть, но достаточно. Острие уверенности смягчилось во что-то более усталое и человеческое, будто моё упрямое нежелание позволить ей сплющиться в один острый контур выбило её больше, чем моя злость. — Мэри, — сказала она, и впервые её голос звучал не собранно, а устало. — Послушай… И тут я перестала её слышать. Всё тело стало неподвижным прежде, чем я поняла почему. За её плечом, над чёрной водой, что-то двинулось там, где ничего не должно было двигаться. Сначала это казалось трюком тумана и лунного света, очередной полусформированной фигурой, которую выдумала темнота. Потом контур заострился. Корабль. Слишком большой. Слишком неправильный. Его рваные чёрные паруса висели, как полосы тени, с такелажа; мачты резали низкие облака, как зубчатый скелет дерева и верёвок. Вокруг него медленно полз дым или туман, и вода под ним оставалась неестественно неподвижной, только где-то далеко позади дрожал слабый отблеск береговых огней. На одну страшную секунду я подумала, что вижу это только я. Потом я посмотрела на Беллу. Её лицо стало абсолютно неподвижным. Всё цветное в нём исчезло разом, и глаза впились в эту штуку с ошеломлённым, непроизвольным узнаваньем, от которого живот провалился ещё сильнее, чем от вида самого корабля. Она тоже это видела. Значит, у нас обеих проблемы. Что значит, внезапно, времени у нас больше нет.