Глава 19 Можно ли меня простить

Я так сильно постучала по двери, что с неё посыпались хлопья старой краски, они осели на пол между моими ботинками. Изнутри донёсся скребущий звук движения, мягкие шаги человека, пересекающего комнату, и краем зрения я видела, как Белла стоит рядом со мной, не сжавшись, как обычно сжимаются люди, когда страх наконец догоняет. Ни судорожных объятий себя за плечи, ни дрожащих рук. Даже сейчас она держалась так же, как всегда: прямая спина, собранность, взгляд опущен не от паники, а от мысли, словно ужас был просто очередной неудобной задачей, которую она собиралась решать приватно. От этого должно было быть легче её ненавидеть. Возможно, часть меня и правда ненавидела. Возможно, часть меня всё ещё стояла там, у той пустой сумочки, всё ещё слышала, как Белла говорит о практических решениях и о том, как выглядит мир, когда перестаёшь ожидать от него порядочности. А теперь она была здесь, по неправильную сторону собственной философии. В этом было столько горькой иронии, что мне почти захотелось рассмеяться. Дин открыл дверь, и его лицо изменилось: беспокойство при виде меня мгновенно превратилось в ледяную ярость при виде неё. Я протянула руку, даже не успев подумать, чтобы его остановить. — Она увидела корабль, — быстро сказала я, схватила Беллу за запястье, пока она не передумала, и втянула её внутрь прежде, чем кто-то из них успел сказать хоть слово, которое превратило бы всё это во что-то другое. Может, я всё ещё её защищала. Может, я была дурой. Может, помощь другим стала единственной формой, в которой я умею двигаться, даже когда это кажется неправильным. Я нашла стул и почти толкнула её на него сильнее, чем хотела, потом опустилась на стул напротив. Сэм смотрел с места у стола, не двигаясь. Дин задержался у открытой двери на лишнюю секунду, сверля её взглядом так, будто выставить её обратно наружу всё ещё могло быть вариантом, который он сумел бы морально оправдать, если бы захотел. — Ну? — сказала я резче, чем собиралась. — У нас не вся ночь впереди. От собственного тона мне захотелось прокусить себе руку. Я не имела в виду так. Я не должна была хотеть так говорить. Но в последнее время «хотеть» и «иметь в виду» у меня начали расходиться, и я не всегда понимала, кто из них говорит, пока не становилось поздно. Белла смотрела прямо перед собой. — Я продала её, — сказала она. — У меня был покупатель, как только я узнала, что она существует. Сэм поднялся и встал у стены, скрестив руки. Лицо стало плоским, тем самым способом, который у него появлялся, когда разочарование уже закалилось в приговор. Дин с другой стороны шагнул ближе. И только сейчас я поняла, что мы втроём расставились вокруг неё, не обсуждая этого: рыхлая человеческая ловушка из давления и без прикосновений. В воздухе почти не осталось места. Её это, кажется, не беспокоило. Или беспокоило, но она просто отказала нам в удовольствии это увидеть. — То есть весь смысл благотворительного бала был…? — холодно спросил Сэм. — Мне нужно было прикрытие, — тем же ровным голосом сказала Белла. — А Вы были удобны. Сэм потер глаза. — Слушай, ты продала её покупателю, так иди и выкупи обратно. — Она уже наполовину через океан, — сказала она, и на мгновение в уголке рта мелькнуло что-то похожее на жалость к себе, как будто она почти сумела сделать себя трагической фигурой в этой истории. Это задело во мне что-то мерзкое. Теперь она была «необходимой потерей». Теперь она была «расходным материалом». Раньше она так чисто говорила об этих решениях, будто арифметика чужого страдания очевидна, если ты достаточно умён, чтобы перестать притворяться. И вот она сидит на том самом месте, которое сама же оставляла для других, и просит комнату не делать этого с ней. Мне хотелось спорить. Мне хотелось орать на неё за лицемерие, за наглость оставаться такой собранной даже сейчас. Но прежде чем я успела найти форму для всего этого, Дин рассмеялся. Звук был неправильным, как только вырвался наружу. Слишком громкий. Слишком острый. — Нет, знаешь что? — сказал он и подошёл так близко, что положил ладонь на спинку её стула и наклонился в её пространство. — Я знал, что ты аморальная, вороватая, мошенническая сука. Белла едва заметно дёрнулась. — Но когда мне казалось, что ниже моё мнение о тебе уже не может упасть… — О чём ты вообще? — спросила она, всё ещё пытаясь удержать себя, хотя теперь глаза следили за ним, а не за какой-то дальней точкой за пределами комнаты. — Мы выяснили мотив духа, — сказал Сэм, и в его удовлетворении было что-то неприятное, что-то такое, от чего у меня скрутило живот ещё до того, как я поняла почему. Он достал ту же старую фотографию, выцветшую до сепии и размягчённую временем, только теперь на ней был один мужчина. — Это капитан нашего корабля, — сказал Сэм, внимательно наблюдая за лицом Беллы. — Тот, кто повесил нашего призрачного мальчишку. Белла нахмурилась. — И что? — А то, что они были братьями, — сказал Сэм и бросил фотографию ей на колени. — Прямо Каин и Авель. Сердце у меня забилось так сильно, что казалось отдельным от меня, будто чужую панику по ошибке засунули мне в грудь. — Видишь ли, — сказал он, — наш дух охотится за очень конкретным типом целей. Я почувствовала, как у меня начинают жечь глаза, ещё до того как поняла почему. — За людьми, которые пролили кровь собственной семьи. Воздух в комнате будто накренился. Не настолько, чтобы сдвинуть что-то реальное, но достаточно, чтобы внутри всё повисло на тонкой нитке, и кто-то начал её тянуть. Я не хотела понимать, но, кажется, какая-то часть меня уже понимала. Какая-то часть знала с самого начала и с тех пор всё время обходила это стороной, отказывалась смотреть прямо на форму, потому что стоило мне посмотреть и она уже не дала бы мне отвернуться. — Или, — сказал Сэм, и пауза перед словом растянулась почти жестоко, — как в случае Миссис Кейз… людей, которые пролили кровь того, кого считали семьёй. По-настоящему. Вот оно. Одна фраза, брошенная в комнату с такой точностью, что она разломала всё сразу. Я не знаю, как я выглядела со стороны. Я знаю только, как это ощущалось внутри: будто кто-то залез мне в грудь, вырвал сердце и поднял его, чтобы взвесить рядом с чем-то невозможным маленьким и всё равно нашёл его недостаточным. Ответ был там с самого начала. Я где-то под всем остальным знала и всё равно продолжала двигаться, знала и пыталась жить мимо этого, пока оно не успело стать полностью реальным. — Сначала была Шейла, — продолжал Сэм, — которая убила двоюродную сестру по отчиму в автокатастрофе. Потом братья Уоррен, которые убили своего отца. А теперь ты. А теперь я. Слова не должны были достигнуть меня так, как достигли. Они были даже не мне. Но они всё равно упали, тяжёлые, мгновенные, потому что тело уже поняло то, от чего разум ещё пытался убежать. Я не хотела слышать дальше. В этом и было самое страшное. Раньше я умела выключаться. Раньше я знала, как закрыть дверь где-то внутри и стоять по ту сторону, пока шум не пройдёт. В последнее время не могла. Всё оставалось внутри. Каждое. Чёртово. Слово. Каждый намёк. Каждая ужасная возможность. Всё оставалось там вместе, сырое, незаконченное, давящее на всё остальное, пока дыханию просто не оставалось места. — Так кого ты убила, Белла? — спросил Дин. — Сестру, может быть? Я опустила глаза ещё на секунду, потому что не хотела, чтобы они смотрели на меня, не хотела, чтобы увидели на моём лице что-то, что я уже не могла нормально скрыть. Мне нужно было что-то твёрдое, хоть какая-то реакция от кого-то из них, которая подсказала бы, что делать с моей. Но когда я подняла взгляд, он упал на Беллу, потому что где-то внутри я всё ещё надеялась, что, глядя на неё, я удержусь. Мы же вместе в этом, да? — Может быть, это был Папочка? — сказал Дин. Вот оно снова. Её лицо напряглось на одну короткую, незащищённую секунду, словно слова попали слишком близко к кости. Но на этот раз оно не исчезло. Осталось. — Это не Ваше дело, — сказала она, и губы у неё уже дрожали. Дин чуть выпрямился. — Правда? — быстро сказал он, и потом, потому что он Дин, потому что даже в ярости он оставлял людям место либо проклясть себя, либо спасти себя собственным выбором, он подождал. Дал ей шанс рассказать. Выбрать правду самой. Он всегда так делал. Он всегда создавал это пространство. Когда она им не воспользовалась, он отступил, схватил куртку и сказал: — Ну. Хорошей жизни. Или того, что от неё осталось. Я смотрела, как он двигается, как окончательность ложится ему на плечи и что-то во мне отпрянуло. Легко говорить «нам не обязательно быть невинными», когда ещё видишь под решениями Беллы горе, человеческую форму, часть, которая болит и тянется и всё равно всё портит. Гораздо труднее было поверить, когда не было ничего мягкого, на что можно было бы указать. Или, может, просто когда человека труднее простить. — Мэри. Сэм. Пошли. Я не могла встать. Пока нет. Сэм тоже не двинулся. Белла двинулась. — Вы не можете просто оставить меня здесь! — сказала она, вскакивая. Голос впервые поднялся. И даже сейчас, загнанная, напуганная, она всё ещё пыталась держаться прямо, всё ещё удерживала себя обеими руками. Как? Как у неё это получалось? Я посмотрела на Сэма, глупо, надеясь, что его лицо даст мне хоть какую-то форму милости, злости или уверенности, которую я смогу одолжить. Но он смотрел в пол с тем самым напряжённым, болезненным выражением: ему было жаль, и он знал, что это ничего не меняет. Я посмотрела на Дина. Он только зло уставился на Беллу и закинул сумку на плечо. — Можем, — сказал он. А потом Белла сказала это: — Пожалуйста. Она посмотрела на них обоих так, будто всё лицо тянуло к выживанию, и я увидела, как через секунду в её глазах щёлкнула старая механика, знакомый расчёт вернулся, когда она потянулась к методу, который всегда работал раньше. — Мне нужна Ваша помощь. Я увидела это. Увидела, как она вспомнила, какие мы люди, как мы всегда тянемся к боли, как вина и чувство нужности могут тянуть нас, как крючки через рёбра. Но, стоя там и глядя на неё, что-то во мне отпрянуло от этой знакомости. Старые методы не помогают, потому что… Иногда всё меняется. Иногда то, что работало вчера, перестаёт работать, потому что сместилась комната, сместились люди в ней и старая форма больше не подходит. Иногда нельзя снова и снова дёргать одну и ту же дверь только потому, что она раньше открывалась. Иногда один и тот же трюк выживания, который спасал тебя вчера, сегодня оставляет тебя стоять голым под ударом. Люди тоже меняются… Эта мысль должна была помочь, но вместо этого я почувствовала усталость. Если старые способы больше не работают, а новые всё ещё не имеют для меня смысла, что остаётся? Я не умела так драться. Где мне стоять, если всё постоянно смещается? — Помощь? — рявкнул Дин. — Чем могут помочь парочка серийных убийц? — Ладно, — быстро сказала Белла, голос уже натягивался. — Это было жёстко, признаю, но это не повод приговаривать к смерти. Возможно, она забыла, что я тоже видела корабль. Возможно, её страх был слишком громким, чтобы заметить, что мой уже начал дышать рядом с ним. — Ты умрёшь не из-за этого, — сказал Сэм, наконец подняв взгляд. — Что ты сделала, Белла? Осуждение. Вот оно. Чистое и простое, в том виде, который я всегда ненавидела, потому что осуждение слишком быстро сплющивает людей, превращает их в приговоры, а не в жизни. Белла переводила взгляд с Сэма на Дина, а я стояла, не в силах выбрать сторону, потому что выбрать сторону значило решить что-то, чему я уже не доверяла в себе. — Вы не поймёте, — сказала она. — Никто не понимал… Её глаза метнулись ко мне, и я увидела это. Быструю мысль, как использовать меня, куда нажать, где я уже разорвана, чтобы это сработало. Но что-то в ней остановилось. — Неважно, — сказала она вместо этого, и почему-то это ударило сильнее, чем если бы она довела мысль до конца. Люди меняются, подумала я смутно. Люди понимают. Иногда достаточно, чтобы остановиться. Она отвернулась, собираясь уходить. А может, и нет. Может, иногда всё, что они делают, это ошибаются в разных направлениях. И тогда я встала. Все посмотрели на меня. Даже Белла замерла, будто знала раньше меня, что я сейчас скажу. Я собрала лицо в выражение, которое, как я надеялась, выглядело нормально со стороны, потому что если тело больше не давало мне выключиться, значит, я выключусь сама. Я надену правильное выражение. Скажу правильные слова. Буду полезной. Если Белла умеет играть роль, значит, и я смогу. — Я тоже видела корабль, — сказала я. Голос прозвучал спокойно. Я ненавидела это. — Так что, я знаю, каково это когда самый близкий человек умирает, и тебе кажется, что это твоя вина. Я не произнесла имя Ани. Не нужно было. В комнате и так было достаточно призраков. Белла заслуживала большего, настаивала какая-то часть меня с отчаянностью, почти механической. Не имело значения, верила ли я, что то же самое справедливо и для меня. Никогда не имело. И не будет. Помогать другим всегда было проще, чем решать, заслуживаю ли я то, что предлагаю им. В этом было утешение, быть праведной за чужой счёт. Говорить моральное, спасающее, правильное, то, что делает тебя чистым хотя бы рядом. Не хорошим. Никогда хорошим. Просто на секунду менее грязным. — Тебе не обязательно объяснять, что ты сделала и почему, — сказала я, потому что если она заговорит, возможно, она станет чем-то, что Дин и Сэм смогут оставить, и я пока не могла это выдержать. — Каждый заслуживает, чтобы за него боролись. Я сделала паузу и эта пауза была как стоять на замёрзшем озере и слушать, не треснет ли лёд. — Позволь кому-то помочь тебе. Тебе не обязательно быть одной. Белла смотрела на меня так, будто моё выражение лица её пугало. Я задумалась, как это выглядит со стороны. Её рот сжался. Она прикусила губу. — Я продала единственное, что могло помочь, — тихо сказала она. — Ничего уже нельзя сделать. — Ну… — Сэм втянул воздух. — Вообще-то кое-что мы можем сделать.

***

Сэм иногда мог пугать. Не так, как пугают монстры, а тихо: в нём ум становился собственной силой. То, как он умел вытащить смысл из хаоса и вернуться с ровно тем ответом, который нужен, будто у мира есть тайны, и только ему они говорят ясно. Я всегда этим восхищалась. Наверное, и завидовала тоже. Эта лёгкость. Эта уверенность. Я хотела быть такой же, собирать правильные кусочки и понимать, что они значат, ещё до того, как они успеют меня ранить. Я хотела быть такой же смелой, как Дин, такой же безрассудной во всех тех смыслах, которые каким-то образом всё равно выглядят как вера: будто он давно решил, что страх может делать всё, что хочет, а он всё равно будет идти дальше. Я хотела… господи, как же я хотела, чтобы во мне было просто больше. Больше уверенности. Больше права на те вещи, которые другие будто умеют нести, не ломаясь под ними. Вместо этого я сидела, чувствуя, что единственное, чем мне по-настоящему удалось стать, это тем, что я никогда не смогу себе простить. Мой взгляд снова ушёл к Белле, хотя я уже и сама не была уверена почему. Может быть, потому что смотреть на неё всё ещё проще, чем смотреть внутрь. Она теперь выглядела испуганной. По-настоящему испуганной. Но под этим было что-то ещё, маленькое и странное: печаль, которую я не могла назвать, будто где-то внутри всего этого страха ей было жаль чего-то, чему она не умела дать имя вслух. И от этого становилось легче, да? Легче говорить себе, что нам не обязательно быть невинными, чтобы заслуживать помощи; легче смотреть на кого-то другого и видеть человеческий контур, всё ещё зажатый внутри развалин. Легче верить, что люди могут причинять боль и всё равно стоять того, чтобы за них бороться, когда этот человек не я. Вот в этом всегда и была недостающая деталь. Милосердие прекрасно работало ровно до тех пор, пока не поворачивалось обратно ко мне. Тогда мне внезапно хотелось правил. Доказательств. Наказания. Чего-то твёрдого и неоспоримого, что объяснило бы, почему всем остальным позволено быть сложными, раненными, но всё ещё спасаемыми, а я почему-то стала единственным исключением. Я опустила взгляд на каменную надгробную плиту перед нами, ту, что принадлежала мёртвому мужчине, который тащил всех остальных в свою незавершённую историю, и на секунду остро осознала, где я нахожусь. Сижу посреди кладбища рядом с пентаграммой, которую нарисовал Сэм: меловая линия местами расплылась от сырой земли и камешков; вокруг горели пять свечей, низких, дрожащих на ветру. Сэм стоял на коленях напротив, переливал кровь из маленького флакона в металлический кубок, потом укладывал в центр что-то ещё, нитку, может, волос и отступал, ещё раз проверяя всё глазами. И как он всегда это делает? Как он всегда знает, что нужно, какие слова, какие инструменты, какие старые мёртвые штуки выкопать и разложить ровно в нужном порядке, чтобы мир подчинился хотя бы ещё одну ночь? Я покачала головой, стараясь не думать об этом слишком долго. — Думаешь, это сработает? — спросила Белла, и теперь её руки были крепко сцеплены вокруг собственной талии, не для драматичности, а потому что у неё наконец закончились способы стоять в этом моменте, не удерживая себя буквально руками. Я посмотрела на Дина: он сидел на краю другого надгробия рядом со мной, с дробовиком в руках; плечи напряжены под тёмной курткой, взгляд беспокойный и настороженный, он сканировал кладбище своей привычной, готовой к прыжку сосредоточенностью. — Пфф, — сказал он и уже поворачивался к Белле с насмешкой на губах. — Почти наверняка нет… Потом он посмотрел на меня и остановился. Просто остановился. Шутка умерла прямо там, между одним вдохом и следующим. Я не знала, что именно он увидел. Я автоматически коснулась лица, потому что люди слишком часто смотрели на меня так, будто что-то в моём выражении разболталось, не предупредив меня. — То есть… — быстро поправился Дин, прочистив горло, — Сэм гений. Всё будет нормально. Я не ответила. Я не знала как. Правда была в том, что у меня не было проблемы с тем, чтобы умереть. Или, точнее, с тем, что я столько раз себе повторяла, что это стало гладким от повторения. Я уже мертва, разве нет? Во всех смыслах. Я запрокинула голову и посмотрела на небо. Луна была полной. Где-то вдали гром перекатывался низко и тяжело по темноте, и вся ночь будто медленно укладывалась в себя, словно погода понимала во мне что-то раньше меня и помогала этому затихнуть. Потом начался дождь, сначала не сильный, просто холодная мелкая россыпь капель, прошивающих воздух. Я слышала, как вокруг меня люди зашевелились: шуршание ткани, молнии, пальто, которые затягивают плотнее на коже, но я не двигалась. Я не сопротивлялась. Просто не могла заставить себя достаточно сильно заботиться об этом. Через секунду мне на голову и плечи упало что-то тяжёлое, заслоняя часть дождя и неба. Я повернулась, поправляя пальто, которое накрыло меня. Дин стоял без своего, уже мокрый в волосах и по плечам, и выглядел раздражённым тем самым слишком знакомым образом, когда забота у него звучит как злость. — Что? — сказал он. — Ты единственная тут без пальто, если что. Но теперь это он без пальто… это не имеет смысла… Я посмотрела вниз: вода стекала с подола его куртки мне на колени, деля ткань на тёмную мокрую часть и один упрямый сухой участок, который ещё не сдался. Почему-то это казалось важным. Или… символичным? Или я просто настолько устала, что начала искать смысл в водяных пятнах. — Дин, — сказала я спустя минуту, и мой голос прозвучал дальше, чем я хотела, — сделай мне одолжение. Если со мной и Беллой что-то случится, сначала помоги ей. Когда я подняла взгляд, я увидела, как всё его лицо стало жёстким. Я увидел, что спор возник мгновенно: сначала из-за моей чистой наглость сказать такие слова, потом злость, отказ, контуры всего, что он собирался мне ответить. Но гром треснул над нами сильнее, прежде чем хоть что-то успело вырваться наружу. — Сэм, — сказала я, перерезая всё это, прежде чем кто-то успел до меня добраться по-настоящему. — Начинай читать. И Сэм начал: — Азиэль, Кастиэль, Разиэль… Дождь ударил сильнее, будто сама ночь решила сомкнуться над нами. Голос Сэма продолжал, латинь поднималась и падала сквозь бурю, но для меня слова уже расплывались по краям, растворяясь в звуке ветра, воды и собственного пульса. Я всё ещё видела Дина рядом, близко настолько, что можно коснуться; куртку хлестало порывами, пока его рука не поднялась и не прижала её, удерживая над моей головой. На одну абсурдную секунду именно это зацепилось в моей голове. Зачем он это делал? Почему он всё ещё пытался прикрыть меня от дождя, когда всё уже летит к чертям? Как будто если я промокну это что-то изменит. Потом Сэм остановился. Свечи погасли все разом. Но меня поразило не то, что они погасли, а то, что они вообще держались так долго, их пламя упрямо сопротивлялось ливню, как маленькие упрямые существа, слишком глупые или слишком верные, чтобы понять, что они обречены. Сэм посмотрел на нас с внезапной тревогой и начал читать громче. Ветер рванул сильнее по кладбищу. Белла стояла всего в нескольких шагах, теперь дрожала, глаза широко раскрыты, беспокойные, она вглядывалась в темноту. — Держись рядом! — крикнул ей Дин. Она посмотрела на него… а потом мимо него. И всё её лицо изменилось. — Сзади! — закричала она. Дин повернулся как раз вовремя, чтобы его швырнуло боком в надгробие с такой силой, что дробовик в его руках выстрелил в момент удара. Выстрел разорвал дождь. И он снова был там: тот же мужчина, промокший насквозь, но капающий не дождевой водой, а морской; с него тянулись длинные чёрные пряди воды, ткань на нём была тёмной от соли. Волосы мокро висели у лица, кожа бледная, натянутая на кости, выражение лица пустое, кроме одной страшной вещи внутри: решимость. Я не двинулась. Не побежала. Я просто смотрела, как он идёт ко мне. Смотрела, как он поднял руку и коснулся моей щеки. Ощущение пришло быстро и неправильно. Лёгкие начали наполняться ещё до того, как я полностью поняла, что происходит: странное покалывающее давление глубоко в груди, будто внутри меня провели чем-то мягким и нечеловеческим. А потом я начала захлёбываться. Вода рванула наружу из меня резкими, жестокими потоками, и меня согнуло на колени; соль жгла заднюю стенку горла, рот заполнялся больным, солёным вкусом открытого моря, моллюсков и вещей, оставленных гнить слишком долго. Это была не чистая вода. Она была живо» в худшем смысле, как будто лизать борт утонувшего корабля. Вот как чувствовал себя Питер. Где-то передо мной Белла застыла, и её лицо было настолько сломанным и ужаснувшимся, что почти не казалось её. Где-то дальше голос Сэма звучал громче, он всё ещё читал, всё ещё пытался наложить смысл на хаос. Рука Дина обхватила меня за спину и удержала, пока я судорожно сотрясалась у него на руках, но к тому моменту всё уже начинало уходить вдаль. — Сэмми! Быстрее! — крикнул он, его голос был где-то сверху, рваный. И всё, о чём я могла думать с почти ненормальной ясностью, это что люди врут про смерть так же, как про всё остальное. Я когда-то читала, что утопление в конце становится спокойным. Что когда перестаёшь бороться, когда паника выгорает и тело сдаётся, появляется что-то почти нежное. Я считала это чушью. Но теперь, когда мир вокруг меня становился водянистым и тонким, я была уже не так уверена. Может, фокус в том, что надо перестать сопротивляться. Может, это и есть весь покой, не безопасность, не комфорт, а просто капитуляция. Мысли уже распадались, ослабляя сцепление друг с другом. Дождь, крики, боль в лёгких, рука Дина у меня за спиной, лицо Беллы, голос Сэма, всё стало разваливаться на отдельные куски. А потом и это исчезло. Темнота сложилась поверх меня, и на одну подвешенную невозможную секунду это действительно ощущалось как мир. Не счастье. Не тепло. Просто тишина. Тишина и пустота и страшная неподвижность. И под этой неподвижностью была единственная неправильная вещь: я была одна. Вот что делало это печальным. Не страх, не боль. Просто отсутствие всех. Страшный, простой факт, быть оставленной с самой собой в этом покое. Потом что-то дёрнуло. Жёсткий, уродливый рывок в груди, будто крюк зацепился под рёбрами и потащил меня назад сквозь темноту. Я не успела понять и уже снова была вертикально на мокрой земле, выкашливая морскую воду резкими, рвущими приступами, тело складывалось вокруг усилия. Зрение возвращалось медленно, сначала размазанно по краям: дождь и лунный свет сливались в одну серую сияющую кашу. Первое, что я различила ясно, Дин на коленях рядом со мной: одна рука у меня на спине, другая упирается в плечо; так близко, что я видела капли дождя в его ресницах и грязь на рукаве, где он, должно быть, упал. — Что… случилось? — выдавила я, голос был содран до хрипа. — Ты отключилась, — тут же сказал Дин, удерживая меня, когда меня повело. — Ты в порядке? Через секунду в поле зрения появился и Сэм, тяжело дыша, насквозь мокрый, ритуальные штуки всё ещё разбросаны за ним. — Мы призвали дух брата призрака, — сказал он. Я моргнула, всё ещё пытаясь собрать мысли в порядок. — Я думала… мы… призываем призрака… чтобы убить его, — выдавила я между кашлем. — А нет, — сказал Сэм, глянув в сторону могилы. — Это был его брат. Я решил, может, мы сможем дать ему то, что он хочет, вместо этого. Я несколько секунд просто смотрела на него сквозь дождь, наполовину утопленная, наполовину дрожащая, не до конца уверенная, что вернулась в реальный мир. Сэм правда иногда был страшным… Рядом со мной Дин выдохнул коротко, почти как смешок, и поднял руку, грубо взъерошив мои мокрые волосы с таким облегчением, будто ему нужно было физически убедиться, что я всё ещё здесь. — Эй, — сказал он тише, помогая мне выпрямиться, а потом подтянул меня за руку, когда решил, что я не умираю прямо сейчас. — Не кисни. Ты выжила. Вычеркни это из списка дел, а? …Что? Слова были идиотскими ровно тем способом, каким у Дина всегда получается лучшее утешение, и именно поэтому они ударили сильнее. Ноги всё ещё были ватными, когда он поднял меня; его ладонь задержалась под локтем на секунду дольше, чем нужно, удерживая меня, будто он чувствовал, как мало меня ещё собралось обратно. Он повёл меня прочь, к машине, я так поняла, а Сэм шёл рядом, собирая ритуальные штуки с той самой деловой, практичной сосредоточенностью, из-за которой всё выглядело странно нереальным: будто почти умереть это просто ещё одна помеха, за которой нужно убрать. Я всё пыталась придать форму тому, что почувствовала в темноте и не могла. Я знала только одно: там я была одна, по-настоящему одна, а теперь нет, и расстояние между этими двумя состояниями болело так, что я не знала, как это назвать. Мне не хотелось сидеть с этим. Не хотелось разбирать, почему возвращаться к людям может быть почти так же больно, как терять их. Поэтому я сделала то, что делаю всегда, когда что-то внутри меня начинает раскрываться слишком широко: я задавила это и начала искать, за что ещё зацепиться. Где Белла?

***

— Вам бы стоило научиться запирать двери, — сказала Белла, входя так же, как всегда. — Кто угодно может просто вломиться. Она двигалась с той же вылизанной уверенностью: тёмное пальто падало ровными линиями, волосы уложены мягкими, намеренными волнами, в ней всё было собранно до самой мелкой детали. Это всё было прямо передо мной, но больше не давило так, как раньше. Я видела её испуганной. Видела трещины, моменты, когда спектакль срывался. И теперь, когда я смотрела на неё, я видела не только то, что она показывала, я видела, как она держит себя не потому, что её ничего не коснулось, а потому, что коснулось и это было тем, что она построила в ответ. Что-то конструктивное. Она поймала мой взгляд и улыбнулась. Я улыбнулась в ответ. И впервые за весь день это не ощущалось так, будто вот-вот расколется. Стало легче. Это было первое, что я заметила. Не её, даже не то, что она сказала, а то, что внутри меня что-то осело ровно настолько, чтобы я могла удерживать форму, которую выдавливала из себя весь день, не чувствуя, что она разойдётся по швам, если я неловко двинусь. Словно я могла продолжать притворяться и не ощущать напряжения, будто она, сама того не зная, дала мне что-то твёрдое, за что можно ухватиться. Но она всё не смотрит на меня прямо. Ну и ладно. — Вот кто угодно и вломился, — фыркнул Сэм, почти не отрываясь от сборов. Дин поднялся медленнее обычного; раздражение на нём сидело странно легко. Смешно. Обычно он бы не раздумывал полез бы на неё сразу. Смешно, как люди, от которых ждёшь перемен, не меняются, а те, от кого не ждёшь… сдвигаются чуть-чуть, ровно настолько, чтобы ты это заметила. — Ты пришла попрощаться или сказать спасибо? — легко спросил Сэм. Белла снова посмотрела на меня, прежде чем ответить. — Ты права. Я не люблю быть в долгу», — сказала она. — Так что я пришла закрыть вопрос. Она бросила деньги так, будто они ничего не значили. Будто так чище. — Умно ты там выкрутился, — добавила она Сэму почти между делом. И всё. Она повернулась к двери, словно момент уже закончился. — Десять штук отвалить тебе проще, чем спасибо сказать?» — крикнул ей вслед Дин. Она не остановилась. С чего бы ей? Так проще. Сделать это сделкой. Свести всё к транзакции, пока оно не влезет во что-то управляемое, чтобы не тянулось, не требовало от тебя ничего. Чтобы не болело. Я так тоже делала. Я знаю, как это выглядит изнутри. Я простояла лишнюю секунду; комната снова навалилась, как только она уходила, и вес вернулся сразу, тяжелее оттого, что хоть на миг приподнялся. Было легче и снова не стало. И разница между этими двумя состояниями резанула сильнее, чем должна была. Поэтому я двинулась. Не потому что мне было что сказать. Просто потому что стоять на месте стало труднее. Я вышла и остановилась перед ней. Мне не нужно было настоящее прощай. Я даже не знала, как оно выглядит. Я просто знала, что стоять там, держать себя перед Сэмом и Дином, ощущалось как балансировать чем-то, что уже треснуло, уже скользит. И всё равно никто ничего не говорил, а значит, я делаю правильно. Значит, держу достаточно хорошо. А здесь… Здесь было иначе. Словно если что-то соскользнёт, оно не разобьётся так же. Это не имело смысла. Должно было быть наоборот. Должно было быть легче с ними. Мы через многое прошли. Это должно что-то значить. Это и значит. Да? Белла остановилась. Она посмотрела на меня, не мимо, не сквозь. На меня. Целиком. Будто решила увидеть и после этого уже не отвернёшься обратно. И вот так что-то сдвинулось. Но не то сдвижение, которого я ждала. Не облегчение. Что-то другое. Я почувствовала это в груди раньше, чем нашла слово. Увиденной. Вот этого я хотела, да? Чтобы кто-то посмотрел и действительно увидел, что там, а не то, что я позволяю. Чтобы заметил трещины без того, чтобы я их показывала. Чтобы не пропустили. Чтобы не пропустили меня. И теперь, когда это происходило, когда это у меня было, это не ощущалось так, как я думала. Это было не облегчение, а скорее как будто меня удержали под чем-то, что я не могу смягчить или повернуть. Словно отступать некуда. Спрятать то, что я не собиралась показывать негде. Я хотела этого… хотела настолько, что подошла к ней, заставила её посмотреть и теперь, когда она смотрела, я не знала, что с этим делать. Я не знала, лучше ли это. Я не знала, хуже ли. Я знала только, что это иначе и это “иначе” сидело неправильно, так, что я не могла это исправить. Я не знала, чего хочу от неё. Может, чего-то простого. Чего-то, что прорежет весь этот шум и скажет мне, что именно я делаю, потому что я уже не видела. Я не видела себя достаточно чётко, чтобы назвать. Всё было размыто. Я не знаю, во что верю. Я не знаю, кто я. Я не знаю, сколько ещё выдержу, прежде чем это развалится. Трещины уже есть. Я чувствую их. Я просто не знаю, когда они разойдутся и… — Держишься ты, надо сказать, очень хорошо, — тихо сказала Белла, как будто отвечая на то, что я не произнесла вслух. Как будто она довела мысль до конца и пришла к выводу раньше, чем я успела понять, что вообще задаю вопрос. — Только не опирайся на людей, — добавила она почти легко, будто это просто практический совет. — Найди место, где можешь быть одной. — Она помолчала. — Фишка в том, чтобы знать, сколько это продлится, прежде чем вот это… — Её взгляд прошёлся по мне, без задержки, без мягкости. — Не станет грустным и жалким. Секунду ничего. А потом я засмеялась. Звук вырвался до того, как я успела его остановить: сначала остро, потом сорвался, сломался где-то посередине, будто сам не знал, как удержаться. Он звучал неправильно, слишком неровно, слишком тонко, но он был настоящий. Мой. Я давно не слышала его таким. Не вот так. Не без усилия. Бен ведь когда-то говорил то же самое. Мысль пришла и ушла слишком быстро, чтобы удержать, но оставила после себя что-то маленькое, странно тёплое. Оно не осело, не исправило ничего, просто… прожило лишнюю секунду. Белла развернулась, чтобы уйти. И что-то во мне пошло за ней раньше, чем я. Не было решения. Не было мысли, на которую можно указать. Просто резкое движение, инстинктивное, будто тело уже пришло к выводу, а я ещё нет. Я шагнула вперёд, сократила расстояние и мои руки уже были вокруг неё, прежде чем я успела усомниться или остановиться. Она вздрогнула. Я почувствовала это сразу, как её тело застыло, как каждая линия напряглась на долю секунды, будто что-то защёлкнулось. Это не было частью структуры. Это не было тем, к чему она готовилась. Я на миг подумала, что она оттолкнёт меня. Она не оттолкнула. Но и не обняла в ответ. Она просто стояла, в той же контролируемой неподвижности и позволяла мне. А я держалась. Сильнее, чем хотела. Дольше, чем следовало. Не потому что мне было нужно утешение, а потому что что-то в этом не ощущалось так, будто сломается, если я в это упрямо упрямлюсь. Будто я могу надавить и всё не рухнет. Будто вес, который я несла весь день, наконец получил место, куда можно лечь, пусть даже на секунду. И на эту секунду… Я не разваливалась. Осознание пришло тихо, осторожно, будто само себе не верило. Я не ломаюсь. Пока ещё. Я не заплакала. Я заметила это сразу, отсутствие слёз звучало почти громче всего остального. Я ухватилась и за это тоже, будто это что-то значит, будто это доказывает то, что я весь день не могла доказать: что я всё ещё контролирую, всё ещё держу линию, всё ещё… в порядке. Может, это ничего не значило. Может, это был просто ещё один способ держаться. Но мне это казалось правильным. Просто… правильным. И этого было достаточно. После всего случившегося этого было достаточно. Я протянула Белле бумажку со своим номером и ушла, прежде чем она успела что-либо сказать. К тому моменту, как я вернулась к Сэму и Дину, ощущение той улыбки, которую я смогла удержать рядом с Беллой, будто уже стёрли с лица. Рядом с ними держать всё это было тяжелее. Я не понимала почему. С людьми, которых знаешь, с людьми, которые уже видели тебя в худшем виде, должно было быть проще. А вместо этого это ощущалось как стоять под грузом, который никогда не скинешь до конца: постоянное тихое давление быть в порядке, выглядеть целой. Следить, чтобы ничего не треснуло там, где они увидят. — Да ладно, Дин, — простонал Сэм. — Мы же не знаем, где эти деньги были. Дин всё равно вырвал пачку из его рук. — Не знаю, — сказал он, ухмыляясь, глядя вниз. — Зато знаю, куда они пойдут. Он усмехнулся и ушёл собираться, будто мир вдруг снова стал управляемым. Сэм только вздохнул, проводил его взглядом и посмотрел на меня. Он задержался на моём лице на секунду слишком долго, не резко, скорее осторожно. Замечая. Сердце у меня в груди забилось громче. Он подошёл ближе и понизил голос, убедившись, что Дин достаточно далеко и не услышит. — Мэри… я хотел с тобой поговорить кое о чём… слушай, я… Рука Дина легла мне на плечо, прежде чем Сэм успел закончить. — Ну-ка, ребят, не стойте в дверях, — сказал он. — У нас есть деньги, которые нужно потратить. Дин распахнул дверь и исчез в ней с той же лёгкой, беспечной инерцией, которую он приносил во всё: уже наполовину снаружи, прежде чем момент успел осесть. Я смотрела ему вслед, всё ещё цепляясь за то, что Сэм почти сказал. Что он заметил? О чём именно он хотел поговорить? Я повернулась к Сэму, ожидая, что он продолжит, раз Дин ушёл, раз пространство снова открылось. Но Сэм просто протянул мне сумку, будто вмешательство стерло разговор начисто и пошёл за братом, не сказав ни слова. Я смотрела ему вслед тоже, тревожно от того, как буднично он это сделал, будто то, что мелькнуло на его лице секунду назад, либо не было, либо уже убрано куда-то, куда мне нельзя. Если бы это действительно было важно, он бы сказал. Верно? Я постояла лишнюю секунду, оглянувшись на пыльную комнату, которую мы оставляли: затхлый воздух, беспорядок, старое дерево, все места, где что-то случалось, а потом складывалось и пряталось, потому что так мы всегда делали. Потом я пошла за ними. До машины я дошла медленно, едва слыша, о чём сейчас болтает Дин, его голос тёк привычным способом: ярко, легко и одновременно отстранённо. Когда он открыл водительскую дверь и сел, я остановилась. — Я сяду сзади, — сказала я и уже открывала заднюю дверь, прежде чем кто-то из них успел ответить. Краем глаза я увидела, как Сэм посмотрел на Дина, явно ожидая, что тот отреагирует, спросит, сделает из этого что-то. Дин только пожал плечами и сел за руль. И это почему-то ощущалось как подтверждение. Если Дин не беспокоится, значит, я правда выгляжу нормально. Значит, я спрятала достаточно хорошо. Значит, всё удержится. Я забралась назад и легла поперёк сиденья, глядя в потолок машины так, будто могла выдумать себе неподвижность, если не придётся смотреть ни на кого из них. Найди место, где можно быть одной. Мысль вернулась сама. Бывала ли я одна? С тех пор как я поехала с Сэмом и Дином, я не могла вспомнить момента, который действительно принадлежал бы только мне, в том смысле, в каком она это имела в виду. Были, конечно, поручения. Разделения на заданиях. Короткие промежутки времени, когда я физически была не рядом. Но это было не то. Это не была тишина. Это не было то одиночество, о котором говорила Белла, место, где никто не видит тебя и где не нужно играть в “всё нормально”. Что именно она имела в виду? И прежде чем я успела остановить себя, мысль слишком близко задела Аню. Она едва успела оформиться, как в груди что-то стянулось так, что стало больно; быстрый, удушающий укол, от которого горло сжалось, а глаза начали жечь. Нет. Я в порядке. Я не могу плакать здесь. Не могу. Не перед ними. Наверное, в этом и была нелепость. Развалиться перед чужими, перед Беллой, перед людьми, которые знают обо мне слишком мало, чтобы это имело значение, это было легче представить, чем сделать это здесь, где Сэм впереди, где руки Дина на руле, где знакомая форма машины вокруг нас. С ними это стало бы реальным. С ними это означало бы что-то. — Серьёзно? Атлантик-Сити? — вдруг огрызнулся Сэм, глядя в карту. —О да, — сразу ответил Дин. — Автоматы! Рулетка! Всегда ставь на чёрное! — Ну конечно… — пробормотал Сэм, потирая глаза устало-иронично. — Но мы не будем ехать туда всю ночь, ладно? — Да-да, — сказал Дин, явно недовольный таким ответом. Я продолжала медленно дышать там, где лежала. Если я сяду, они увидят меня. Посмотрят. Поймут, что что-то не так. А я сейчас держалась слишком странно, слишком тяжело, будто одного неправильного касания хватит, чтобы всё во мне разошлось. Поэтому я не двигалась. Лежала, смотрела в потолок и держала себя целой тем, что не шевелилась вообще. Я не знаю, сколько часов мы ехали, прежде чем я поняла, что мы остановились. К тому времени поездка уже расплющилась в один длинный отрезок: я смотрела в одну точку, пока дорога скользила мимо, а мысли так и не складывались во что-то, что можно удержать. Потом вдруг оказался мотель, знакомый жёлтый свет, холодный ночной воздух, когда мы вышли, и все мы снова двигались по инерции, будто рутина может сделать это нормальным. Сумки внутрь. Дин исчез на пять минут, потому что, видимо, закусочная рядом с мотелем обязана подавать пирог и лично предала его, не сделав этого. Бумаги на стол. Низкий гул компьютера. Может, ещё одно дело. Может, Дин копает что-то практичное и срочное, потому что так проще, чем сидеть с тем фактом, что мы так и не ушли с кладбища по-настоящему. Всё расплывалось в тонкой, нереальной манере, которая бывает, когда тело продолжает двигаться, а всё остальное отстаёт. Я посидела с ними какое-то время. Или, может, я лишь выглядела так, будто сижу. Правда была в том, что я не могла сосредоточиться ни на чём перед собой. Впервые за долгое время мне меньше всего хотелось действия, ответов, движения. Мне хотелось времени одной. Настоящего времени одной. Такого, как Белла имела в виду, хотя я всё ещё не знала, что должна делать с этим временем, когда оно появится. Я только знала, что внутри меня что-то поднимается, растёт и растёт и ему некуда деться; и если я останусь в той комнате ещё немного, мне казалось, что я могу расколоться прямо там, между шторами мотеля, уродливыми обоями, бессмысленным шумом телевизора и балконом, который почему-то был у нашего номера. Поэтому я встала и пробормотала что-то простое «я скоро вернусь», и раз никто меня не остановил, я приняла это за разрешение и вышла. Ночь ударила холодом сильнее, чем я ожидала. Я нашла одну из тех скамеек у мотеля, на которых почти никогда не сидят, поставленную в декоративной пустоте, достаточно далеко от номеров, чтобы считаться снаружи, и достаточно близко, чтобы всё равно быть на виду. Это сразу, неприятно, напомнило мне Индиану. Цицеро. В прошлый раз я сидела вот так, пытаясь убежать от себя, и рядом всё равно оказался Сэм. Всё имело тот же контур: та же скамейка, тот же поздний час, то же ощущение, что во мне что-то разъезжается, но… не так. Тогда я хотела сбежать. Или думала, что хочу? Тогда всё во мне указывало на уход, делало побег похожим на выбор. Сейчас было иначе и всё равно похоже. Я не хотела сбежать сейчас. Я вообще не знала, чего хочу. Просто не этого. Не комнаты. Не того, как всё сидит во мне сейчас и не оседает. И тут скамейка прогнулась рядом. Отлично. Мне даже не нужно было смотреть. Я сравнила этот момент с Цицеро как шутку, а не как приглашение вселенной воссоздать ночь в режиме реального времени. Часть меня сразу захотела разозлиться, но другая, хуже, ощутила короткую, глупую вспышку надежды. Может, вот это и было то, что он хотел раньше. Может, он заметил, что мне плохо, и пришёл не чтобы задавить, а чтобы сказать что-то правильное, то, что ослабит этот узел внутри. Может, он поможет, не заставляя меня просить. — Мэри, — начал Сэм слишком быстро, — я давно хотел с тобой поговорить, потому что я знаю, если скажу Дину, он сразу скажет нет, и… Я посмотрела на него полностью, и надежда успела свернуться в тревогу прежде, чем я поняла почему. — У нас теперь есть Кольт, — сказал он. Его глаза в свете мотеля были слишком яркими, неправильными. — Мы можем призвать перекрёстного демона, наставить на неё ствол, заставить отменить сделку. Секунду я правда не понимала, что он сказал. Слова падали кусками. Потом сложились и я уставилась на него. — Что? — Мы можем всё исправить, — сказал Сэм, наклоняясь ближе. — Мы можем спасти тебя. Я отодвинулась прежде, чем осознанно решила. — Что? Нет. Это вышло громче, чем я хотела, но мне было всё равно. Меня слишком выбило то, что он говорит это как нормальную вещь, как план, который он спокойно вынашивал, а не как отчаянную авантюру, на которой люди гибнут. — Почему нет? — тут же спросил он, подвигаясь ближе по скамейке. — Мэри, почему нет? — Потому что мы не знаем, сработает ли это, — огрызнулась я, — и… просто нет. Что? — Если не сработает мы просто застрелим её, — сказал Сэм с пугающей лёгкостью, будто он зашёл так далеко по логике, что слова уже не ощущались как граница. Его руки легли мне на плечи. — Если она умрёт, сделка тоже исчезнет. Ты разве не понимаешь? Я сразу сбросила его руки. — Мы этого тоже не знаем» — Почему просто не попробовать? — потребовал он, и в голосе появилось что-то, от чего у меня свело желудок, не жестокость, а давление. Слишком срочное. Слишком готовое давить. — Ты сейчас серьёзно? — сказала я. — Мы не можем строить это на “может быть”. Если мы ошибёмся ты умрёшь. Он раздражённо вскинул руку. — А если мы ничего не сделаем умрёшь ты. Я вдохнула, пытаясь удержать себя, чтобы ответить не криком. Я понимала, что он пытается сделать. Правда. Я понимала страх под этим, нужду, отказ принять конец, который был задан с самого начала. Но есть грань между заботой и давлением и он был уже за ней. И тут что-то в кармане его куртки поймало свет. Я очень хотела думать, что мне показалось. Я наклонилась и отдёрнула край куртки прежде, чем он успел остановить меня. Сэм дёрнулся, но поздно. — Ты серьёзно принёс Кольт с собой? — сказала я, и неверие в голосе быстро стало злостью. — Зачем? — Всё тело уже горело. — Потому что знал, что я скажу нет? И решил, что если надавишь, если придёшь достаточно подготовленным, я что, сдамся? Позволю тебе рискнуть жизнью, моей, безопасностью всех, потому что ты уже решил, что это ответ? — Что? Нет, Мэри, послушай… — Нет. — Я оказалась на ногах раньше, чем поняла, что встала. — Нет, Сэм. Я больше не буду это обсуждать. Ответ нет. И он окончательный. И я развернулась и пошла обратно в номер, прежде чем он успел сказать что-то ещё, прежде чем он успел снова надавить, прежде чем мне пришлось признать, как сильно его “помощь” промахнулась мимо того, что мне было нужно. К двери я дошла уже не только злой. Злость осела ниже и стала мерзче. Раздражение да. Но не только. Что-то почти оскорблённое. Потому что я хотела помощи. Вот что было самым уродливым. Я хотела, чтобы кто-то пришёл за мной, увидел, что я не в порядке, и каким-то образом понял, что с этим делать, не заставляя меня сначала объяснять. А вместо этого Сэм вышел с пистолетом в кармане и планом, который обращался с моей смертью как с задачей, которую надо обойти, а не как с тем, что выедает меня изнутри. Он переживал. Я знала это. Но переживание не всегда равно заботе. И есть грань между тем, чтобы тянуться к человеку, и тем, чтобы хватать его, потому что слишком страшно отпустить. Он её пересёк. И, может быть, именно поэтому я так разозлилась. Не потому что он не заметил, что мне плохо. А потому что он заметил и всё равно выбрал неправильный способ прикоснуться к этому. И какая-то ужасная часть меня ненавидела его за это, потому что я не знала, как попросить о правильном способе. Я вошла обратно в номер, на одну эгоистичную, тупую секунду желая только одного: упасть лицом в кровать и перестать быть человеком хоть на какое-то время. Но первым, что меня встретило, был Дин. — Эй, Мэри, слушай, тут такое… я посмотрел и… — начал он, неловко запинаясь, и во мне что-то поднялось прежде, чем я успела остановить. Может, вот оно. Может, Дин другой. Он обычно был другим по-своему. Может, что бы Сэм сейчас ни сделал не так, Дин вдруг сделает правильно, не требуя объяснений. Но потом я увидела бумаги у него в руках, то, как он уже перелистывает их. И надежда вывалилась из меня так быстро, что стало почти физически больно. — Дин, — сказала я, качая головой прежде, чем он успел продолжить, — я не могу сейчас говорить про ещё одно дело. Не сейчас. Я протиснулась мимо него прежде, чем он успел ответить; раздражение поднималось слишком быстро, потому что это было проще, чем признать, что только что произошло. Серьёзно, что с ними не так? Это же Дин говорил про деньги, про то, чтобы выбраться, про то, чтобы впервые сделать что-то глупое и бесполезное. Так почему он сейчас здесь, с какими-то бумагами, будто я должна быть достаточно функциональной, чтобы меня это волновало? Я не ждала пояснений. Я просто закрыла шторы и вышла на балкон, дала двери захлопнуться за спиной и прислонилась к холодному стеклу. Потом медленно сползла вниз, пока не оказалась на полу спиной к двери, и холод полез через одежду, остро по позвоночнику и ещё хуже там, где он упирался подо мной. Мне было всё равно. Балкон выходил на парковку мотеля: машины, дальний шум трассы, где-то сбоку жужжала неоновая вывеска, и все эти уродливые лампочки выглядели отсюда мягче, чем им позволено. Несколько секунд я просто смотрела на огни и позволяла им расплыться. А потом лицо сложилось. Нет более красивого способа сказать это. Во мне всё скомкалось разом и слёзы пришли горячие, быстрые, и мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы не издать звук, потому что я не хотела, чтобы кто-то услышал. Не хотела, чтобы дверь за спиной сдвинулась, не хотела вопросов “что случилось”, когда я всё ещё не знала, что хочу, чтобы они сделали, даже если узнают. Вот что такое быть одной. Не освобождение. Просто тишина, в которой больше нечем заглушить правду... Я была причиной смерти Ани. Не метафорически. Не тем мягким косвенным способом, которым вина любит прятаться, чтобы оставаться выносимой. Нет. Я видела корабль. Этого хватало. Узор всегда был там и теперь, когда я перестала от него отбиваться, он слишком аккуратно сходился, чтобы его игнорировать. Я слишком долго кружила вокруг правды, трогала её только с краёв, пыталась называть это горем, сожалением, ответственностью, потому что эти слова достаточно широкие, чтобы в них спрятаться. Но это было проще. И уродливее. Я убила её. Может, не в том смысле, в каком сказали бы Дин или Сэм, но всё равно: я была тем, что привело смерть к ней. Смешно, как вселенная всегда знает, как запихнуть правду тебе в горло, пока ты не начнёшь на ней давиться. И если это правда, тогда у Маркуса есть полное право прийти за мной. Полное право ненавидеть меня. Полное право закончить то, что мир уже начал. От этой мысли что-то в груди сжалось так сильно, что заболело. Я не хотела в это верить. Не хотела соглашаться. Но что мне было делать вместо этого? Спорить? На каких основаниях? С какой защитой? Я всю жизнь строила на идее, что если я буду двигаться, правильно страдать, быть достаточно полезной, может, форма того, что случилось с Аней, изменится. Не изменилась. Она просто ждала. И теперь была здесь, наконец полностью внутри меня, слишком большая, чтобы отвернуться. Я хотела, чтобы кто-то вышел и сказал мне, что делать. Не утешил. Не сказал что-то тёплое, расплывчатое и бесполезное. Мне нужны были инструкции. Метод. Способ жить с этим так, чтобы не тонуть. Скажите мне, как выжить. Скажите мне, как проснуться завтра и всё ещё знать, какой я человек. Скажите мне, заслуживаю ли я вообще. Пожалуйста. Кто-нибудь. Кто угодно. Что мне делать?