Глава 5

Город Некрополис, час Полуночи. Трубы плюются ядом в небо. За окном дирижабли, похожие на стальных китов, плывут сквозь смог. На домах ковыряются рабочие, встраивая новые паровые светильники в дома. Тут жизнь не просто кишет, она бьет ручьём — проходящие странники, наемники в поиске своего ночлега, куча изобретательских экспериментов в виде собак, котов, которые просто бегают по улице. Бывают, они взрываются, или просто распадаются на части. Иногда ради развлечения их забивают палками, камнями невоспитанные дети или бродяжки из «Крысиной бухты». В Некрополисе жили самые умные и продвинутые алхимики-изобретатели. Город кишел производственными заводами, животными на стальных лапах и с шестеренками вместо мозгов. — Чёртова железяка, — бормочет Громовальд, но пальцы его дрожат. Он был большим здоровяком, даже когда состарился: спустя года седая борода уже отросла чуть ниже плеч, которую он ради забавы давал дочерям заплетать в косички. Некогда он являлся одним из самых известных в Некрополисе, пока неизвестная хворь не подвела его в битве против чудища… Поправляя очередную ржавую деталь в своем разбитом колене, он вытирает пот с лица и устремляет взгляд в окно, на проходную улицу, — Новое поколение никогда не сумеет придумать что-то подходящее к моей травме, — недовольно поведя носом, он лишь откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза. Трущобы «Крысиной бухты» Ландра не помнит ни своего настоящего имени, ни лиц родителей. Её первые воспоминания — холод каменных улиц Мортании, где она, ещё ребёнком, крала еду, чтобы не умереть. Ни жалости, ни помощи — лишь шепот ветра, напоминающий, что слабые не выживают. Ей было не сомнительно тяжело выживать на улицах будучи слабым ребенком: много раз приходилось получать удары от старших жителей этого дрянного города и держаться за жизнь на последнем волоске. — Ты мелкий, поэтому проворный, не честно! — агрессивно выкидывая украденные монеты на сухую землю, маленькая Ландра стучит кулаком в эту же землю и немного жмурится от щадящих ощущений, кидая взгляд на свою поцарапанную ладонь. Мелкий мальчишка с красными волосами, ниже её ростом лишь заливисто и нагло смеется, подкидывая в руках крупную монету и скидывая одновременно несколько мешочков с крупным уловом. — Везде надо искать свои плюсы, неудачница, — подкалывает он её и ловко уворачивается от нелепого удара со стороны девчонки, потянув ту за грязные волосы и не сильно швыряя в землю, заставляя упереться головой в песок и закашляться, а сам отряхнет руки друг об друга, — То, что я ниже тебя не означает, что слабее. — Пфидуфок, — коряво произносит она, сплевывая из рта неприятный намокший песок и прокашлявшись, поднимается и сжимает ладони, поворачиваясь к своему знакомому, сводя брови друг к другу, — Ты неисправим. — Кто бы говорил, — снова смеется он и пропускает удар по щеке, немного пошатнувшись назад и кидая озорной взгляд на темноволосую, которая пытается стоять в боевой стойке, — Ты же пожалеешь. Удар за ударом, разбитая губа, бровь, ноющая челюсть и избитые кулаки. Оба падают обессилено на спину рядом с мешочками денег и, тяжело дыша, устремляют уставший взгляд в застеленное звездами небо, выдыхая через рот холодный воздух. Скоро будет холодать по вечерам и придется снова искать место для выживания. Обычно, это какой-нибудь забытый старшими подвал с кучей ненужных изобретений. Приходится ломать замки, чтобы не замерзнуть на улице. Иногда всем бродягам приходится сплотится вместе и греться в каком-нибудь подземелье, пока их оттуда не выгонят. Ландра краем уха слышит какой-то шелест, и поворачивая голову в сторону парнишки, видит протянутый кусочек яблочного пирога и у нее тут же загораются глаза. — Но из еды получилось достать только это, — с такой же улыбкой и отголосками печали говорит он, а она замечает то что он оставил себе кусочек значительно поменьше, чем отдает ей. Темноволосая поднимается на руках и молча принимает в свои ладони, рассматривая этот кусочек, — Надеюсь, завтра нам повезет больше, чем сегодня и вчера, — продолжает он, закидывая пирог в рот. — Ты думаешь, мы доживем до того момента, пока станем взрослыми? — меланхолично бубнит она. — Доживем. Главное не сдаваться. Но однажды её заметил Мал’Терек — легендарный мастер теней, глава клана «Полуночные звери». Он предстал перед маленьким ребенком словно демон из Умбриона, когда загнал её в угол. Ландра сумела обокрасть его на пару серебряных и даже скрыться на несколько минут, но он все равно нашел её. Словно мог почувствовать её присутствие даже вне поля его зрения. Шрам на прикрытом глазу приковывал все детское внимание, отвлекая от бушующей тревоги внутри. Мал’Терек выглядел так, как о нем и гласили легенды — высокий и крепкий мужчина средних лет с устрашающей аурой которая витала вокруг него. Он не предложил ей ласки. Не назвал дочерью. Просто бросил нож к её ногам и сказал: «Подними. Если хочешь жить — научись убивать». И ей просто пришлось. Пришлось пойти за ним: он был великим, казался настолько могущественным будто ему весь мир и беды нипочем. Ландра понимала, что он единственный шанс на выживание, соответственно она пошла за ним как покорный, беспрекословный пес. Даже представить себе не могла, что она сможет настолько близко привязаться к чужому человеку, когда всю жизнь была одна и смирилась с этим одиночеством. Клан Мал’Терека не был семьёй. Это был улей безжалостных воинов, где слабых оставляли истекать кровью на тренировочных площадках. Ландра научилась терпеть боль. Перестала кричать, когда ломали кости врагам. Перестала плакать, когда впервые перерезала горло. Мал’Терек был для неё не отцом, но… чем-то близким. Он не хвалил, но иногда, после особенно удачного задания, бросал ей кусок засахаренного имбиря. Он научил её читать знаки ветра, прятаться в тени одного вздоха, убивать так, чтобы жертва успевала понять, что уже мертва. Тренировки были долгими и утомительными, практически высасывали все силы. Каждый день, каждое утро, каждую ночь — не было даже пары минут на небольшой перерыв, не было возможности сделать лишний вздох. Мал’Терек учил — «Ты не должна сливаться с тенью, ты должна быть тенью». Не шуметь, не говорить, стать невидимой. Только так, по его словам, Ландра смогла бы выжить самостоятельно. Он не жалел, не прижимал к груди — но она чувствовала еле заметную нить, протянутую между ними и натянутую словно тонкая струна, которая каждый раз дергалась, когда девушка проигрывала на тренировках. Казалось, будто её единственным страхом стало именно это — получить неодобрительный взгляд наставника. Никогда больше не получить наставлений и вновь остаться одной. Ландра предпочла бы остаться в этом жестком месте, нежели вернуться на вечное скитание в поисках очередного ночлега. Конечно, она иногда вспоминала тех, с кем делила улицу и вечные приключения. Но эти воспоминания никогда не отдавались чем-то теплым. — Держи спину ровнее, — Мал`Терек заводит руку с деревянным мечом для тренировок за спину, показывая по несколько раз одно и тоже движение, — Ты всегда должна быть сосредоточена. В бою, без боя: не важно. Считай, что ты сталь. Ты не меняешь форму, не меняешь своей остроты и блеска, —отчеканивает Мал’терек, нанося очередной безупречный удар по соломенному пугалу и разрезая его напополам, пока Ландра восхищенно наблюдает рядом, — Сильные должны помогать слабым. Каждый выживает в силу своих возможностей, но если слабый не может отступить, зная что он проиграет сильному — это его выбор. Никогда не стоит недооценивать противника, — его чистая речь отпечатывается каждым произнесенным словом в голове темноволосой, пока та внимательно слушает его, — Но и слабые должны иметь силу воли. Если это битва, которой нельзя избежать — дерись до самого конца с честью, — он ловко переворачивает деревянную катану и дает в руки малышке, легко улыбаясь, — Не позволяй поставить себя под удар. Ландра впитывала, будто губка. Она слушала все внимательно, никогда не перебивая и стараясь оттачивать каждое упражнение до самого идеала. Это стало настолько привычной дисциплиной, что спустя года она сама стала чем-то похожей на наставника. Начала разговаривать его короткими фразами, переняла стиль мужского боя и в некотором роде грубое отношение к окружающим. Он всегда твердил: «Нечего доверять людям, никогда не знаешь откуда прилетит нож в спину. Даже мне не доверяй». И после этого сразу трепал малолетку по волосам, криво их вороша. Заброшенный склад в портовом квартале, пахнущий ржавчиной и морской солью. Сквозь разбитые окна пробиваются косые лучи заката, превращая пыль в золотую дымку. На стене — десяток свежих зарубок и один криво воткнутый сюрикен. Вейн стоял в тени, скрестив руки. Его кинжал, способный резать даже призраков — мирно спит в ножнах. Он уже был в клане, когда Мал’Терек привел её пару лет назад. Он был единственным, кто прямо выразил недовольство наставнику по поводу бесполезного ребенка, хотя сам был не сильно старше. Они практически никогда не разговаривали, даже старались не пересекаться друг с другом. Только совместные тренировки помогали им поддерживать некую связь. Ландра сжимает очередной сюрикен. Её пальцы — точные, быстрые, но сегодня слишком резкие. — Ты дергаешь запястьем, — его голос поддается из темноты — Как нервная девица, а не как убийца. Она не отвечает. Процеживает сквозь зубы: — Я попала в цель. — В деревянную доску — да. В сонную артерию? В глаз сквозь щель шлема? — Он делает шаг вперед, и холод от него будто осязаемый. Заставляет поежиться, — Нет. Ландра щурится. Раздражение — единственная эмоция, которую она позволяет себе по отношению к Вейну. — Покажи, как надо. Вейн не улыбается. Но в уголке глаза — искорка. Берет сюрикен из её руки. — Смотри. Его бросок — не движение, а продолжение мысли. Сюрикен вонзается ровно в центр предыдущего, заставляя тот потрескаться и рассыпаться. Ландра не восхищается. Но её бровь дергается— почти незаметно. — Удачный бросок. — Единственный возможный бросок, — поправляет он, — Теперь ты. Она перехватывает оружие, имитируя его хват. — Локоть ниже. — Не мешай. — Тогда не промахнись. Сюрикен летит. Цель — щель между досками, не шире пальца. Металл звенит. застревая в упругой древесине. Ландра не показывает, но её челюсть напрягается. Тренироваться с Вейном это было как что-то за гранью нормальных вещей: они оба в основном молчали, обмениваясь короткими, холодными фразами. Даже представить невозможно было на тот момент, что в скором времени Ландра сможет уровнять свой уровень боя со своим темным учителем. Её обучали лучшие: Мал’Терек, когда понял, что она растет и не станет отказываться от оружия, как бы он ни хотел. И сам Вейн, хладнокровный убийца. Она настолько отточила свои навыки, что даже задания они выполняли только вдвоем: спиной к спине, позволяли даже оказаться на безопасно близком расстоянии. Знали, что не могут доверять друг другу — доверяли клинкам. Ей было восемнадцать, когда в их убежище вошёл чужой. Ни тревоги, ни криков — лишь тихий скрип вздоха. Ландра проснулась от запаха крови. Подорвавшись со своего спального места, она быстрым бегом сразу направилась в комнату наставника. На секунду показалось, что мир вокруг замер. Она увидела Мал’Терека, кровь и как казалось, некогда самое могущественное и близкое что у неё было когда-либо —просто опадает на землю с глухими стуками челюсти и попытками издать последние человеческие звуки… И затем — вспышка. Когда рассвело, клан уже разбежался, улей распался так, словно его никогда не существовало. Все испугались похожей расправой над ними, никто даже не стал оплакивать потерю. Клан разгромили: эти нечестивые людишки вынесли все, что смогли найти в помещении. Ландра своими руками похоронила Мал’Терека, молча сидя у могилы с нелепым крестом из деревянных срубов. Она оставалась на месте несколько месяцев, понятия не имея куда ей теперь идти дальше. Вечерами она часами оставалась у могилы, управляя свой взгляд словно в пустоту. Словно надеялась, что сейчас он коснется её плеча и это все окажется кошмарным сном. Она снова осталась одна. С клинками. С ядом. С ненавистью. Её нанимают те, кому нужна смерть без вопросов. Она не пьёт с другими убийцами. Не спит дважды в одном месте. В её волосах спрятаны иглы с парализующим токсином — последний подарок Мал’Терека. Она знает, что токсин, находящийся в иглах — убийственный, противоядие против него скорее всего даже еще не изобрели, так что она бережет их для убийцы своего «отца». Она определенно знает, что он где-то бродит. Живой. В жизни не поверит, что тот, кто смог добраться до него… умер бы тихой славой. Иногда ей кажется, что за ней следят. Но каждый раз, обернувшись, она видит лишь пустоту… «Я не ищу мести. Месть — для тех, у кого есть что терять. Я просто убью его. Потому что это — единственное, чему меня научили». Пару лет спустя. — Мы не знаем каким образом, но её организм вырабатывает любое сопротивление яду. Мы даже уже попробовали пару сильных, она все равно держится, — доносятся глухие голоса из-за закрытой каменной двери. Они вызывают кипящую ненависть и злость внутри, заставляю все клетки бурлить от неудержимых негативных эмоциях. Все тело ломает, кости по ощущениям будто выворачивают наружу и скручивают назад, задевая органы заставляя это каждым болезненным отрывом. Горло нещадно сдавило невидимой леской, будто оставляя тысячи маленький порезов. Откашливая в очередной раз кровь, ладонь девушки раздраженно цепляется за каменную, холодную плитку в попытках встать. Она уже не сосчитает сколько дней она лежит на этой леденящей поверхности без еды и воды. Не знает, сколько точно её держат в этой темнице и пичкают всем, чем только можно убить. Все начиналось с малого. — У неё есть определенная мана, но почему-то она не пользуется силой. — Эй, воришка, — один из рыцарей грубо хватает избитую девушку за волосы, потянув вверх и заставляя встретиться с ним взглядом, — Че ж ты ломаешься так, эйга. Как воровать чужое так мы первые, а тут вон какая живучая оказывается, — он грубо откидывает её голову, смотря на разбитое от побоев лицо. Он часто встречает наглых преступников, но эта девушка держится не из-за желания жить или выбраться наружу. Ей движет ненависть, злоба, обида и боль. Насколько должно быть невыносимо больно, чтобы так рваться к жизни? Насколько сильной должна быть ненависть к жизни, чтобы так старательно избегать смерти? — Пошел к черту, — посылает с усмешкой она его, плюя тому на ботинки и отворачивая голову. — Повышайте ей дозу. Если не будет брать - проверяйте все, что только есть. И только потом короткое время по столице гуляет слух о сбежавшей преступнице, по разным версиям побега: перерезала всю стражу, околдовала сменного охранника, притупила всех ядами... Она не шагает — она растворяется. Даже в полдень, когда солнце бьёт в глаза, её силуэт скользит по стенам, как тень, забытая светом. Не человек, а пробел в реальности — место, где воздух забывает дрожать, а звук теряет смелость. Она не бежит. Она исчезает здесь и появляется там, будто пространство для неё — дырявое одеяло. Ландра слышит его приближение и позволяет коснуться себя: оборачиваясь, она видит малыша лет шести. Видит его потрепанный вид, уставшие глаза и закинув ладонь в карман, сует в маленькую ладошку небольшой мешочек с сухарями, собираясь идти дальше по своим делам: как вдруг раскат неба. Она не оборачивается, но чувствует каждое усиленное, будто нервное дуновение ветра. Нервный холодный ветер забирается под самую кожу, проезжаясь по внутренностям и заставляя поежиться невольно, дернув бровью. Она оборачивается на секунду — и видит надвигающуюся панику людей, смотрит на такого же испугавшегося мальчика и людей, которые бегут прямо в их сторону. Темноволосая вздыхает глубоко и как-то разочарованно, аккуратно беря ребенка на руки и будто испаряясь с того места, оказываясь в более укрытом и безопасном. Ставит малыша на землю, и видит его испуганную реакцию, его панику и лишь поднимается с полу-приседа, выглядывая на бушующее сверкающее небо, и на разбегающихся в разные стороны людей. Неужели Боги наконец-то разгневались за все человеческие грехи? Или это было что-то еще хуже….