24 глава

Утро в поезде выдалось по-настоящему холодным. Отопление в старом вагоне к рассвету словно выключили, и от окна тянуло ледяным сквозняком. На стекле расцвели морозные узоры, почти скрывая серые пейзажи за окном. Костя проснулся первым. Он почувствовал, как Аня, свернувшаяся калачиком под тонким дорожным пледом, мелко дрожит во сне. Несмотря на то, что ночной жар у него прошел, холод вагона пробирал до костей. Не раздумывая, он притянул её к себе, укрывая собой, как щитом, и согревая своим теплом. Аня сонно забормотала, уткнувшись носом в его ключицу, и постепенно расслабилась, согреваясь в его объятиях. — Проснулась? — тихо спросил Костя, когда она открыла глаза. — Замерзла совсем? — Ужасно холодно, — прошептала Аня, плотнее прижимаясь к нему. Она подняла руку и привычно коснулась его виска. — Ты как? Главное, чтобы ты снова не разболелся в таком холоде. — Я в порядке, Ань. Честно. Твоя забота работает лучше любых антибиотиков, — он улыбнулся и поцеловал её в переносицу — До прибытия осталось четыре часа. Давай еще немного полежим так, пока чайник у проводника не закипел. — Яна прислала сообщение, — Костя достал телефон, не выпуская Аню из объятий. — Пишет, что Саша уже сигналит под окнами. Видимо, поедут куда-то Аня улыбнулась. Образ Саши, штурмующей их подъезд в семь утра, немного разогнал утреннюю меланхолию. — Ну, по крайней мере, я уверена, что Яна не проспит учебу. В купе постепенно становилось светлее. Солнце, хоть и не грело, ярко заливало вагон. Костя начал потихоньку собираться, проверяя вещи, а Аня занялась завтраком. — Кость, — позвала она, разливая чай по кружкам. — Пообещай мне, что там ты не будешь строить из себя героя, если почувствуешь, что слабость возвращается. Сразу скажешь мне. Костя подошел к ней, обнял за талию и серьезно посмотрел в глаза. — Обещаю. У меня теперь слишком много причин беречь себя. Ты, и наш будущий переезд Аня наконец расслабилась и улыбнулась. За окном промелькнул указатель, подтверждающий, что цель близко. Четыре часа — это совсем недолго, когда рядом человек, ради которого ты готов ехать хоть на край света, даже если в вагоне жуткий холод, а впереди полная неизвестность. Вскоре поезд прибыл в место назначения. Ребята сразу закали такси и поехали в отель, в котором уже был забронирован номер на сутки Отель в Луганске встретил их непривычной, почти строгой тишиной и запахом свежевыстиранного белья. Номер был небольшим, но уютным, с тяжелыми шторами, которые почти не пропускали мартовское солнце. Времени на отдых после поезда практически не оставалось — до начала конкурса, где Костя должен был сначала выступить с песней, а затем занять место в жюри, оставалось чуть больше двух часов. Аня сразу взяла инициативу в свои руки. Пока Костя в ванной приводил себя в порядок и пытался «разбудить» голос после холодной ночи в поезде, она уже распаковывала пакеты с его одеждой. — Кость, пиджак немного помялся в дороге, — крикнула она, доставая дорожный отпариватель. Она сосредоточенно проводила паром по ткани и погрузилась в свои мысли. Когда Костя вышел из ванной, уже посвежевший, но всё еще с бледными тенями под глазами, Аня тут же подошла к нему и приложила тыльную сторону ладони к его щеке. — Вроде прохладный, — выдохнула она — Как горло? Попробуй что-нибудь спеть. Костя взял пару низких нот, проверяя связки. Голос звучал бархатисто, хоть и чуть тише обычного. — Нормально, Ань. Адреналин поможет. Главное — чисто спеть вначале, а в жюри я уже просто буду сидеть и мудро кивать. — «Просто сидеть» не получится, там камеры, — Аня подошла к нему, помогая надеть белоснежную рубашку. — Давай, застегивай пуговицы, а я поправлю воротник. — Знаешь, — тихо сказал Костя, глядя на её сосредоточенное лицо, — мне кажется, ты волнуешься больше, чем перед финалом Ледникового — Конечно, больше, — Аня наконец справилась с узлом и легонько похлопала его по груди. — Там я отвечала за нас обоих на льду. А здесь ты один на сцене, а я могу только смотреть из-за кулис. И этот твой кашель ночью... Кость, если почувствуешь, что тяжело — не вытягивай высокие ноты, ладно? Костя улыбнулся и притянул её к себе, обнимая за талию. — Обещаю. Я буду петь для тебя. Самая красивая девушка в зале будет смотреть на меня, так что я просто не имею права сфальшивить. Аня уткнулась лбом в его плечо, на секунду закрыв глаза. — Яна написала, что они с Сашей уже в кафе, едят пирожные. Прислали видео, где Саша пытается научить Яну правильно держать чашку «по-аристократически». Костя рассмеялся, и это окончательно разрядило обстановку. — Ну, значит, тыл прикрыт. Пора идти покорять Луганск. Аня помогла ему надеть пиджак, еще раз критически осмотрела его образ и, наконец, слегка расслабила лоб. Он выглядел безупречно: статный, строгий, с тем самым глубоким взглядом, который когда-то покорил её. Она знала, что как только он выйдет на сцену, все его недомогания исчезнут, останется только талант. — Идем, — сказала она, беря его за руку. — Мой «главный судья» сегодня сам будет под прицелом, а я буду твоим самым преданным фанатом. Они вышли из номера, направляясь к выходу, где их уже ждала машина. Впереди был сложный, но важный вечер, и Аня, несмотря на все свои страхи, чувствовала: они справятся. Как и всегда. Зал был заполнен до отказа. Свет прожекторов разрезал полумрак, создавая торжественную и немного напряженную атмосферу. Аня стояла за кулисами, сжимая в руках его чехол от микрофона. Когда объявили выход Кости, её сердце пропустило удар. Он вышел на сцену уверенно. В свете софитов его бледность казалась благородной, а строгий костюм сидел идеально. Музыка зазвучала, и Костя запел. Это была глубокая, искренняя композиция о доме и надежде. Аня прислушивалась к каждому звуку. Она заметила то, чего не видел зал: как он иногда незаметно сжимал пальцы на стойке микрофона и как тяжело вздымал грудь между фразами. Его голос звучал чисто, но в нем слышалась та самая хрипотца, которая пугала её всю дорогу в поезде. Зал взорвался аплодисментами, а Костя, коротко поклонившись, прошел к судейскому столу. Следующие три часа Аня наблюдала за ним из зала. Он держался профессионально: комментировал, улыбался участникам, делал пометки в листах. Но она видела, как он всё чаще подносил стакан с водой к губам и как его глаза, отражая свет ламп, становились всё более красными и воспаленными. Когда всё закончилось, и занавес закрылся, Костя буквально дошел до неё за кулисы и тяжело опустился на стул. Его тут же сотряс приступ глубокого влажного кашля. — Кость! — Аня мгновенно оказалась рядом, прикладывая ладонь к его лбу. — Господи, ты весь горишь. Ну зачем, зачем ты так выкладывался? Он поднял на неё глаза — покрасневшие, уставшие, с лопнувшими от напряжения капиллярами. Но в них светилось такое искреннее, детское счастье, что Аня осеклась. — Ты видела их лица, Ань? — прохрипел он, прерываясь на кашель. — Им это было нужно. И мне… мне тоже. Я чувствую себя живым, понимаешь? Несмотря на этот дурацкий кашель. Аня злилась на его неосторожность, но в то же время восхищалась им. — Ты сумасшедший. Счастливый сумасшедший. Идем, нам нужно тебя накормить и напоить горячим, пока ты окончательно не развалился. Они вышли из здания через служебный вход. Город уже погрузился в вечернюю прохладу. Неподалеку они нашли небольшое, уютное кафе с мягким светом и запахом свежей выпечки. Людей было немного, и их посадили в дальний угол. Костя снял пиджак и расстегнул ворот рубашки. Аня заказала ему большую порцию куриного бульона и травяной чай с медом. — Ешь, — скомандовала она, когда принесли заказ. — И не смей говорить, что ты не голоден. Костя послушно начал есть. Теплый бульон, казалось, немного смягчил его кашель. — Ань, перестань хмуриться, — он протянул руку и накрыл её ладонь своей. — Я в порядке. Правда. Это была одна из лучших моих работ. И то, что ты была там, в зале… это дало мне силы досидеть до конца. — Я просто боюсь за тебя, — тихо призналась она, наконец-то расслабив лоб и улыбнувшись ему в ответ. — Мы только решили жить вместе, я не хочу, чтобы мой сожитель переехал ко мне в состоянии «ангины в запущенной стадии». Костя рассмеялся, правда, смех снова перешел в кашель, но он быстро справился. — Обещаю, к переезду я буду как новенький. А сейчас давай просто посидим. Здесь так спокойно. В кафе стало совсем тихо — вечер уходил в ночь, и случайные посетители разошлись. Костя отодвинул пустую тарелку из-под бульона, обхватил горячую кружку с чаем обеими руками и долго смотрел на пар, поднимающийся над водой. Его глаза всё еще были красными, а голос после кашля стал совсем тихим и надтреснутым. — Ань, — он поднял на неё взгляд. — Я всё хотел спросить... Мы столько времени вместе, но ты всегда обходишь эту тему стороной. Почему ты всё-таки закончила? На самом пике, когда все ждали продолжения. Что случилось на самом деле? Аня замерла. Ложечка, которой она помешивала сахар, звякнула о край чашки и затихла. Она нахмурилась, глядя куда-то в пространство между ними. Эта тема была для неё не просто болезненной — она была как старый шрам, который вроде бы зажил, но начинал нестерпимо ныть в холодную погоду. — Кость, зачем тебе это сейчас? — прошептала она, и её пальцы начали нервно теребить край салфетки. — Потому что я хочу знать тебя всю, — мягко ответил он, перехватывая её руку и нежно сжимая её пальцы. — Не только ту Аню, которая улыбается на шоу, но и ту, которая приняла это решение. Я вижу, как ты смотришь на лёд. В этом взгляде не только любовь, там много боли. Аня глубоко вздохнула. Она пыталась собрать воедино осколки тех воспоминаний, которые так долго прятала под замок. — Это не было чем-то одним, — начала она, и её голос дрогнул. — Все думают, что это только травмы. Да, колено болело, спина иногда просто отказывала по утрам... Но это можно было перетерпеть. Мы все на обезболивающих, это норма. Она замолчала, её взгляд стал пустым. Костя заметил, как побледнели её губы и как задрожала рука. Он пододвинулся ближе, не отпуская её ладони. — Страшно стало не от боли, — продолжила она, и в её глазах блеснули слёзы. — Страшно стало от пустоты. В какой-то момент я поняла, что больше не чувствую радости от побед. Ты стоишь на пьедестале, играет гимн, на шее медаль, а внутри — чернота. Как будто я отдала льду всё, что у меня было: детство, эмоции, силы... и мне нечего больше предложить. Я чувствовала себя выжатым лимоном, который всё равно заставляют давать сок. Аня отчаянно пыталась сдержать слёзы, но одна всё-таки скатилась по щеке. — И эти вечные «ты должна»... Родители, тренеры, болельщики. Все ждали от меня только первого места. Один неверный прыжок — и ты уже не герой, а разочарование. Я просто... я просто сломалась под этим весом. В ту последнюю тренировку я просто села на лед и поняла, что не хочу вставать. Не потому что не могу, а потому что не вижу смысла. Костя слушал её, не перебивая. Несмотря на собственную слабость и кашель, который он старался подавить, сейчас он думал только о ней. Он видел, как ей тяжело дается каждое слово, как её нахмуренный лоб отражает ту внутреннюю борьбу, которую она вела годами. — Ты не сломалась, Ань, — тихо сказал он, большим пальцем вытирая слезу с её щеки. — Ты просто выбрала себя. Ты выбрала жизнь вместо того, чтобы окончательно сгореть ради чужих ожиданий. И это самый смелый поступок, который я знаю. Аня подняла на него глаза — полные благодарности и всё ещё немного напуганные своей откровенностью. — Ты правда так думаешь? — спросила она. — Что я не предала свой талант? — Ты спасла себя, — твердо ответил Костя. — Твой талант никуда не делся, он просто изменился. Теперь ты даришь эмоции по-другому, без боли и давления. И я горжусь тобой за это решение больше, чем всеми твоими медалями. После того как последние слова были произнесены, в кафе воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Аня сидела неподвижно, уставившись в одну точку на дне своей пустой чашки. Казалось, вместе с этой правдой из неё вышли последние силы. Стресс от того, что она впервые вслух признала свою «черноту» и слабость, накрыл её ледяной волной. Её пальцы, всё еще сжимающие салфетку, мелко дрожали, а дыхание стало прерывистым. Она словно застряла в том моменте на льду, когда просто не хотела подниматься. Костя, заметив это состояние, не стал задавать лишних вопросов. Несмотря на лихорадочный блеск в глазах и подступающий приступ кашля, он пересел на её сторону диванчика. Он обнял её за плечи, практически укрывая собой, и притянул к своему боку. — Подыши, котик. Просто спокойно подыши, я рядом — шептал он ей в макушку. Но Аня не отвечала. Она продолжала хмуриться, погруженная в свои мысли. В её голове крутились лица судей, заголовки газет, разочарованные взгляды тренеров… Весь тот груз, который она годами считала своим позором, теперь лежал перед ними на столе в этом маленьком кафе. Ей казалось, что, рассказав это, она стала хрупкой, как надтреснутый лед. Костя почувствовал, какая она холодная, и прижал её еще крепче. Он взял её ледяные ладони в свои горячие руки и начал медленно растирать их, пытаясь вернуть её из того темного прошлого в реальность. — Я здесь, — негромко говорил он, игнорируя першение в горле. — Ты не там, на льду. Ты здесь, со мной. В Луганске. В кафе. И у нас всё хорошо. Аня вздрогнула и наконец подняла на него глаза. — Прости, — едва слышно произнесла она. — Я просто… я как будто снова всё это прожила. Это так странно — говорить об этом вслух. Мне кажется, я теперь какая-то… неправильная. — Ты самая правильная, — Костя коснулся своим лбом её лба — То, что ты это рассказала — это не слабость. Это победа, Ань. Ты наконец-то отпустила ту девочку, которая должна была быть идеальной. Он не выпускал её из объятий, давая ей ту самую защиту, о которой она мечтала все эти годы. Аня чувствовала, как его сердце бьется ровно и уверенно, несмотря на его болезнь. Это тепло постепенно вытесняло холод и страх. Они просидели так еще долго. Официантка пару раз подходила, но, увидев их застывшую, почти сакральную позу, тихо уходила обратно. Костя бережно поглаживал Аню по плечу, иногда прерываясь на тихий, сдавленный кашель, но ни на секунду не ослабляя хватку. — Спасибо, что выслушал. И что не отпустил. — Никогда не отпущу, — ответил Костя, — Теперь ты знаешь: тебе больше не нужно нести это в одиночку. Они вышли в прохладную ночь Луганска. Костя обнимал её за талию, а Аня, прижавшись к нему, чувствовала, что этот огромный, пугающий мир вокруг стал чуточку дружелюбнее. Стресс медленно отступал, оставляя после себя усталость, но и странную, почти забытую легкость в душе.