Глава 8

Мне стоило огромных усилий убедить Рис отправиться домой, а не ехать со мной в Хонориум. В тот момент она смотрела на меня так, словно я иду на казнь, а не на допрос. Честно говоря, я и сам не знаю, чего ждать. Не думаю, что Нот Ригор действительно считает меня причастным — он не идиот. Скорее всего, как и написала матушка, это просто формальность. Но зародыш тревоги всё равно сидит в груди, не давая расслабиться ни на секунду. Зато теперь сна ни в одном глазу. Плауструм ещё не успевает окончательно замереть, как я вижу её. Матушка стоит чуть в стороне от основной толпы, в красном мундире, и смотрит прямо на меня. Я смотрю на неё в ответ, и неприятное чувство только нарастает. Разговор явно будет не из лёгких, если учесть, что я последний, кто видел Алиенума живым. Хотя… это ничего не значит. Я уверен: их анализ показал нестабильность ядра перед смертью, что полностью объясняет его странное поведение. Хмурюсь, вспоминая состояние мастера. Для игнавис в его возрасте такая нестабильность — почти приговор. Ядро рано или поздно не выдержит нагрузки. Так и произошло — он умер… Я до сих пор не могу до конца это осознать. Я знал его много лет. Помню, как в детстве впервые зашёл в лавку за вигоритом, а он, ворча, выкладывал передо мной образцы: — Этот чище, этот дешевле, а этот бери, если хочешь взорвать всё к чертям. Он всегда был очень ворчливым, и поначалу я даже боялся к нему ходить. Но отец только посмеивался и говорил, что это напускное. Тогда мастер явно сомневался, что мелкий мальчишка без ауры вообще что-то понимает в корнокопиях. Но я ходил часто, задавал кучу вопросов, слушал его советы по материалам и сплавам — ещё одно мнение, кроме отцовского. И со временем он заметно оттаял. Алиенум всегда помнил, какой сплав или кристалл я брал в прошлый раз, иногда молча доставал с верхней полки заранее подготовленную коробку и ставил передо мной. А перед уходом неизменно спрашивал: — Ну как там Риг? Всё ещё носится по городу как угорелый? Плауструм наконец останавливается, и едва я спускаюсь на мостовую, матушка резко хватает меня за руку. Её пальцы впиваются в запястье. Я шиплю сквозь зубы. — Скажи, что ты всё рассказал мне тогда, — она смотрит в упор, не моргая. Смотрю на неё, с усилием концентрируя внимание. Спать не хочется, но мысли медленные и долго доходят. — Алиенум был жив. Я не трогал его, это он меня схватил. — Ты уверен? Может, ударил, пытаясь защититься? — голос ниже обычного, сдавленный. — Лучше сказать об этом сейчас. Я в удивлении поднимаю брови и всматриваюсь в неё. Матушка напряжена до предела: челюсть сжата, губу закусывает так сильно, что та побелела, пальцы на моём запястье сжимаются. Она действительно боится. — Мам, — говорю тихо и ровно. — Я его не бил. Не толкал. Ничего такого. — Он схватил тебя, — быстро перебивает она. — Ты мог оттолкнуть. Ударить. Не рассчитать силу. — Я не вигор, — сухо напоминаю. Она на секунду замирает, во взгляде мелькает раздражение, но оно быстро гаснет. — Не начинай, — тихо, почти устало. Мы стоим посреди шумной остановки, но вокруг будто вакуум. Люди проходят мимо, бросая на нас недоумённые и настороженные взгляды — что неудивительно: хонорец схватил за руку какого-то парня и напряжённо переговаривается с ним. Я бы тоже обошёл такую парочку дугой. — Его нашли мёртвым через сорок минут после твоего ухода, — произносит она наконец, привлекая моё внимание. Внутри что-то неприятно сжимается. — Я понимаю. Что вы нашли? — Резкий энергетический всплеск и нестабильность поля. Хонорские архиатры сказали: сердце не выдержало. Я отвожу взгляд. Это укладывается в мою теорию, но легче не становится. — Я так и думал. — Молчу секунду и зачем-то добавляю: — Это не я. — Я знаю, — твёрдо отвечает она. — Ригор тоже не верит, что это ты. Но ты последний, кто видел его живым — и в таком состоянии. У остальных есть вопросы. Поэтому, чтобы закрыть тему, тебя проверят, ты дашь показания согласно протоколу. Всё будет нормально. Матушка говорит быстро и явно успокаивает этим больше себя, чем меня. Тянет за руку. — Идём. Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим. Она тащит меня за рукав к Хонориуму, и на нас всё чаще оглядываются. Меня это раздражает: обычно мама более собранная, но сейчас действует вовсе не как хонорец. — Давай ты успокоишься и не будешь накручивать ни меня, ни себя. Я сегодня очень устал и не спал всю ночь. — Дёргаю руку и вырываюсь из хватки. — И не надо тащить меня через всю улицу. Я сам дойду. Матушка смотрит на меня секунду, хочет что-то сказать, но лишь опускает голову. — Прости, — говорит спокойно. — Ты прав. Это ведь всего лишь формальность, но… Мама тяжело вздыхает, смотрит в сторону пару мгновений, затем продолжает: — Мне не нравится, что тебя вообще вызвали. Хотя если взять анализ его ядра, осмотр лавки и твои слова — всё указывает на то, что Алиенум погиб от перегрева и нестабильности. Скорее всего, из-за взаимодействия с корнокопией, где был заложен слишком большой потенциал. — Поэтому ты не должна переживать. Тем более ты сама сказала: Ригор делает это в первую очередь для того, чтобы потом ко мне не возникло никаких вопросов. — Делаю небольшую паузу. — Поэтому давай успокоимся, ты выдохнешь, и я наконец дам показания. Мне ещё вечером нужно в мастерскую Академии, и перед этим хочется хоть немного отдохнуть. Матушка кивает: — Ты прав. Прости, я не могу рационально мыслить, когда дело касается тебя. Я молча киваю и иду к Хонориуму. Мне приходилось бывать здесь, но всего пару раз и никогда — внутри. Обычно мы с отцом ждём матушку возле Хонориума, чтобы прогуляться по городу или сходить на выставку, которую она находит в объявлениях газеты «Солиумский глашатай». А сейчас я иду внутрь, в комнату допросов, чтобы дать показания. Здание правопорядка находится в двухстах метрах от остановки, возвышаясь над городом, как тёмная скала. Мы приближаемся к Хонориуму быстро, и я поднимаю взгляд, чтобы осмотреть его. Стены выложены из тёмного гранита с холодным металлическим отливом, высокие колонны поднимаются к карнизам, поддерживая тяжёлые выступы, а между ними — узкие арочные окна. Широкая лестница кажется длиннее, чем она есть, и ведёт к центральному входу. Над главным порталом возвышается герб: белый щит, обрамлённый металлическим венцом, в центре — раскидистое дерево, вышитое серебром, — отсылка к белому дереву в центральном дворе Академии. С верхних уровней свисают длинные бордово-красные флаги. Я автоматически отмечаю симметрию. Центральная ось, зеркальные крылья, одинаковые пролёты — без единой мягкой линии. Сейчас ещё день, окна кажутся пустыми, чёрными. Хонориум не производит впечатления учреждения — скорее системы, порядка. Так и должно быть. Опускаю взгляд и иду за матушкой. Она шагает уверенно, чётко, здоровается со знакомыми хонорцами, но я вижу, как напряжены её плечи, сжаты руки, лицо почти непроницаемо — чтобы никто вокруг не увидел её состояния. Мы поднимаемся по лестнице, и с каждым шагом нервозность только нарастает — вопреки моим же словам. Я знаю, что это лишь формальность, сам сказал это матушке. Мы оба это знаем, но всё равно нервничаем: я никогда не появлялся в стенах Хонориума, да ещё и в качестве свидетеля. Возле главного входа стоят двое патрульных хонорцев — неподвижные, как статуи, и ещё пара человек. Видимо, вышли подышать свежим воздухом и поговорить. Они тут же нас замечают. — Приветствую, кир Фабер, — низкий, тихий голос сразу привлекает моё внимание. Перевожу взгляд и вижу высокого мужчину со светлыми, почти пепельными, коротко подстриженными волосами. Лицо резкое, выверенное, с чёткой линией челюсти. Над правой бровью тонкий светлый шрам, почти незаметный, если не всматриваться, но он почему-то сразу привлекает внимание. Он смотрит на матушку пару секунд, затем его серо-голубые глаза скользят ко мне. — Кого ведёте? — Приветствую, кир Харланд, — матушка, кажется, выпрямляется ещё больше. — Мой сын, Сапиенс. Он выступает свидетелем по делу. Харланд снова переводит на меня взгляд, но уже не любопытный, а сканирующий. Я машинально напрягаюсь, сосредоточиваясь на его ауре. Она плотная, упорядоченная, почти как у Ригора, но не давящая. Не сталь — скорее холодная вода подо льдом. Он стоит спокойно. Лицо светлое, почти бесцветное на фоне тёмного камня. Я встречаю его взгляд, не отвожу глаз. — А, смерть Алиенума, — так же тихо говорит светловолосый хонорец. — Слышал, старик перегрелся? — Верно. Нам нужно идти, — мама кладёт руку на моё плечо и подталкивает. Я слушаюсь. — Нельзя заставлять Нота ждать. Хонорец коротко смеётся. — Это верно. — Он поворачивается к патрульным. — Эй вы, откройте двери. Что стоите как истуканы? Кир Фабер ведёт свидетеля. Двое возле массивной двери сразу суетятся, чуть ли не сталкиваясь, чтобы открыть. Мы проходим, и я напоследок бросаю взгляд на Харланда. Он смотрит нам вслед. — Это… — начинаю, но матушка меня опережает. — Это Альрик Харланд. Командир другой группы отдела расследований, — мама замолкает на мгновение, потом добавляет: — Статистика раскрытия дел высокая, и он часто работает с надзирателем. — Надзиратель? Кто это? Пытаюсь вспомнить, слышал ли раньше об этом, но ничего не припоминаю. Родители никогда не упоминали его. Мать чуть заметно напрягается, но шага не сбавляет. — Это она. Но сейчас это не суть важно, Сап. Наша задача — дойти до Нота и всё закончить. Киваю. Сейчас не место и не время, но я отмечаю: матушка не хочет говорить об этой женщине. Это интересно. Прикидываю, что это может означать. Она обронила фразу: "Харланд часто работает с надзирателем". Значит, с ней работают не все — сама должность говорит за себя. Очень вероятно, что она отслеживает и берёт тяжёлые дела. Но, судя по реакции матушки, эту женщину здесь не любят. Мы проходим узкий непримечательный коридор и входим в холл. Я замедляю шаг, осматривая высокие стены. Они теряются где-то в темноте, и только редкие энергетические светильники выхватывают из мрака фрагменты: угол колонны, край карниза, тяжёлую раму на стене. Пол выложен тёмным полированным камнем — в нём отражаются огни светильников, но расплывчато, будто нехотя. А в центре — белое дерево. Оно врезано в камень, выложено светлым мрамором, и от него расходятся тонкие серебристые линии — корни, ветви, жилы. Точно такое же, как в Академии, но здесь оно смотрится иначе. Я невольно задерживаю на нём взгляд. Под ногами — то же дерево, под которым мы с Рис иногда сидим на скамье. Только здесь оно холодное, каменное, и на него не хочется наступать. — Не останавливайся, — тихо говорит матушка, и я снова двигаюсь за ней. Здесь тихо, даже слишком для такого места, где большое скопление служащих. Разговоры приглушенные, редкие, только звуки шагов отражаются от стен. Хонорцы ходят туда-сюда, с бумагами, ящиками или просто куда-то торопятся, но без лишних разговоров. Мы не поднимаемся по центральной лестнице, а сворачиваем налево — в длинный коридор, где расположены кабинеты с табличками, где отмечены: номер отряда, главный детектив. Я понимаю, что мы в отделе расследований.  Матушка ведет меня почти до конца коридора, к открытой двери. Она заходит первой, и я сразу за ней, останавливаясь за ее спиной. Кабинет Ригора достаточно просторный, но завален бумагами и папками — даже на полу. А вот тяжёлый стол из тёмного дуба чист: там ничего не лежит, ни пера, ни бумаг. Самого Нота в кабинете нет, только двое хонорцев, перебирающих какие-то записи. Они видят матушку и быстро встают, выпрямляясь по стойке. Рекруты — сразу понимаю. Кажется, те же самые, что участвовали в перевозке артефакта. — Где командир Нот? — спрашивает матушка. — Он… уже ушёл в допросную, сказал, будет ждать вас там, — быстро тараторит юный хонорец. Матушка чертыхается и выходит из кабинета, я сразу за ней. Мы идём недолго, всего пару метров, и останавливаемся перед тёмной дверью без надписи. Слышу её вздох и краем глаза вижу, как она поворачивает голову ко мне. — Готов? — всматривается в моё лицо, видимо, пытаясь понять моё настроение. Бросаю на неё взгляд и быстро, даже резко, киваю. Я готов, но нервничаю, и это раздражает: страх необоснованный, мне нечего бояться. Мысленно делаю пометку: нужно говорить максимально спокойно и по существу, нельзя уходить в чрезмерные подробности — это вызовет подозрения. Я знаю их методы опроса и какие ответы они ждут, благо не раз просматривал протоколы в матушкином кабинете, пока она не видит. Разумеется, она почти всегда знала, что я был у неё, но ничего не говорит. Мама быстро сжимает моё плечо и открывает дверь. Мы заходим, и я тут же осматриваюсь: здесь темно, но не слишком. Комната тёмная, сверху — один энергетический фонарь, посередине — такой же тёмный каменный стол, за которым сидит командир Нот. Он поворачивается к нам, как только мы переступаем порог. Лицо безэмоциональное, аура, как всегда, холодная и нечитаемая. — Вы опоздали, — говорит он ровно, открывает папку с делом, смотрит мне в глаза и показывает на стул напротив. Сердце тут же идёт вскачь, но я повинуюсь и сажусь. — Всего на пару минут, Нот, — фыркает матушка, отходит за его спину к стене и опирается о неё. Ригор поворачивается к ней. По его профилю я вижу, как он поднимает бровь. — Я буду присутствовать. Он свидетель и несовершеннолетний. Ты не можешь меня выставить, — тут же говорит она. Нот вздыхает и поворачивается ко мне, изучающе смотрит. Для него это стандартная процедура, как и для всех детективов-хонорцев. Он опускает взгляд в папку. — Назовите своё полное имя. Что ж, вопрос ожидаемый. — Сапиенс Фабер. Отвечаю спокойно и замечаю: его взгляд на секунду отрывается от страницы, скользит по моему лицу, фиксирует губы, дыхание, напряжение в челюсти — изучает моё обычное поведение. Они всегда начинают с этого. Ригор делает пометку. — Возраст? — Семнадцать. — Где вы находились вчера между двумя и тремя часами после полудня? Значит, Нот не хочет растягивать протокол больше, чем нужно, решив опросить меня быстро. — Вышел из Академии и направился в лавку Алиенума. Перо скрипит по бумаге. Нот записывает, не поднимая головы. — Довольно рано, обычно занятия в это время ещё идут. Я медлю, опуская глаза на стол, и буквально чувствую, как матушка сверлит меня взглядом, но не поднимаю головы. — Я… решил прогулять последнее занятие и сразу поехать в лавку. На секунду в комнате становится тише. Нот слегка наклоняет голову, будто не ожидал от меня такого. Видимо, матушка рассказывала, какой я прилежный студент. Похоже, меня ждёт серьёзный разговор. Решаю уточнить, прежде чем он задаст следующий вопрос: — Прогулял занятие по общественной реализации, потому что мне не нравится преподаватель и его методы. Командир смотрит на меня пару секунд. В упор, проверяя, шучу я или вру. Затем уголок его губ едва заметно поднимается. — Фодус? — Да, — я чуть морщусь. — Теперь ясно, — Нот хмыкает и поворачивается к матушке. — Думаю, это можно опустить и не записывать. Как думаешь, Юстиция? — Буду благодарна, — матушка слегка улыбается и переводит на меня прожигающий взгляд. Я тут же переключаю внимание на Нота. Тот снова поворачивается ко мне, и выражение его лица становится прежним — спокойным и рабочим. — Когда вы вошли в лавку, что вы увидели? — Дверь была открыта. Это сразу показалось странным, — перо Нота снова начинает скрипеть по бумаге. — Света не было, все фонари погашены, вещи валялись на полу... — Что произошло, когда вы вошли в мастерскую? Я на секунду задерживаю взгляд на столе, вспоминая. — Я увидел Алиенума в углу. Он сидел на корточках спиной ко мне и что-то бормотал, бил себя по лицу и ушам. Нот перестаёт писать. — Вы разобрали слова? — Нет. — Качаю головой. — Он говорил слишком тихо. Это не совсем правда. В начале так и было, но потом... "Твой путь лежит через огонь и кровь. В пятом месяце всё решится.” Слова Алиенума всплывают в памяти. То, как он схватил меня за руку и выдал то самое бредовое пророчество. Не знаю почему, но я не решился сказать об этом Ноту, тем более в присутствии матушки. Что-то подсказывает: об этом лучше знать как можно меньшему числу людей. Родители — в первую очередь. Матушка начнёт сходить с ума от беспокойства. По факту, про это знает только Рис, и то я не горю желанием рассказывать ей все подробности. Нот делает короткую пометку. — Дальше. — Я окликнул его. Я чувствую, как матушка у стены чуть сдвигается, но не смотрю в её сторону. — И тогда он повернулся. На секунду замолкаю. Картина слишком чётко всплывает в памяти. — Его лицо было… странным. — В каком смысле? — спокойно спрашивает Нот. — Искажённым. Я подбираю слова. — У него была улыбка. Но… неестественная. — Объясните. — Она была застывшей. Слишком широкой. Как будто… — я замолкаю. — …он не мог её контролировать. Перо снова начинает скрипеть. — Что он сделал потом? — Он подошёл... нет, подлетел ко мне, — мои пальцы непроизвольно сжимаются. — И схватил меня за запястье. Нот резко поднимает глаза. — Какую руку? — спрашивает он. — Правую. — Сильно? — Да, — киваю. — Очень. Нот несколько секунд смотрит на меня. — Вы пытались вырваться? — Конечно. — Чуть хмурюсь. — Но сначала не получалось. Он держал очень крепко. Командир делает ещё одну короткую запись. — Что произошло дальше? — Он внезапно отпустил... И упал на колени. В комнате становится тише. — Я вырвался и сразу выбежал из лавки. Нот смотрит на меня внимательно. — Почему? Я встречаю его взгляд. — Потому что он выглядел… опасно. И я испугался. Хонорец некоторое время молчит, затем снова записывает. — Куда вы побежали? — Никуда конкретно, просто выбежал на улицу и бежал, пока не врезался в матушку. Нот переводит взгляд на Юстицию, та кивает, подтверждая мои слова. Он снова поворачивается к столу, смотрит в протокол, глаза бегают по строчкам. Я вижу, как между бровей залегла складка, сначала едва заметная, но затем Нот хмурится ещё больше, закрывает папку с протоколом. — Если говорить между нами, вне протокола, — медленно говорит он, поднимая взгляд и глядя прямо в глаза. — То, что произошло в лавке, выбивается из обычного несчастного случая. Обстоятельства очень странные, смерть нетипичная. По анализу — нестабильность ядра, но тело Алиенума выглядело так, словно его просто высушили, вытянули всю энергию, которая была в нём. По моей спине пробегает холодок. Ядро довольно устойчивая и закрытая структура, к тому же оно не находится в одном месте. Понятно, что основная часть, опять по предположениям архиатров и ученых, находится в печени, но остальная часть разбросана по всему организму. Из него просто невозможно вытянуть энергию. Да и как?  Нет такого устройства или даже дара. Я никогда о таком не слышал. — Но это невозможно с точки зрения той же анатомии и физиологии игнавис и вигор, — спокойно отвечаю после раздумий, но слова Нота врезаются в память. Я невольно представляю, в каком виде его нашли и меня передёргивает. — Да, я знаю. Просто такое влияние энергии корнокопий на ядро я никогда не встречал. Тебе нужно быть аккуратным со своим ремеслом. Я киваю. Корнокопийное ремесло действительно опасно, если не понимать, что делаешь. Это может грозить не только взрывом, но и нестабильностью ядра, или даже его разрушением. Но это в случае, если использовать слишком мощные или нестабильные потоки энергии без стабилизации. — Вы нашли корнокопию, которая привела к... такому исходу? Нот смотрит на меня несколько секунд в полном молчании. Я поднимаю глаза на матушку и по её лицу понимаю — они ничего не нашли. Вот это действительно странно. — Риг говорит, что такая мощная корнокопия может саморазрушиться, а энергия — рассеяться за несколько часов. Никто не знает, когда именно это произошло. Версия только такая, — тихо говорит матушка, скрестив руки на груди. Откидываюсь на спинку стула и смотрю на энергетический фонарь, висящий над столом. Отец, с одной стороны, прав: если основа корнокопии слабая, она разрушится, и от неё ничего не останется, а энергия действительно может рассеяться. Но... если это был такой мощный поток, то при освобождении он должен оставить следы. Например, прожечь пол или разрушить то, на чём лежала корнокопия. А в воздухе должно остаться остаточное напряжение. В лавке даже близко такого не было. Хотя там было темно, я мог что-то не заметить. Либо прошло больше суток с того момента, как корнокопия разрушилась и дестабилизировала ядро Алиенума. Нот резко закрывает папку. Я вздрагиваю и перевожу на него взгляд.  — Мы закончили, на этом все. Он встаёт, поправляет мундир и коротко кивает матушке. Та отходит от стены, подходит ко мне. Я смотрю на неё в ответ и вижу её беспокойство, но при этом она явно хочет меня отругать за прогулы. Ожидаю, что матушка мне сейчас об этом скажет, но она лишь вздыхает и говорит: — Идём. Встаю и выхожу за ней. Идём молча. Мимо проходят хонорцы, здороваясь с матушкой, она только кивает в ответ. Я чувствую напряжение, повисшее в воздухе. Осталось много вопросов, на которые нет ответа. Нот, видимо, надеялся, что мои показания что-то прояснят, но они ничего нового не дали. — Вы закроете дело? Мама поворачивает голову ко мне, поднимает брови, не ожидая такого вопроса. — Да, как несчастный случай в результате неправильного использования корнокопийного устройства. Я киваю, хотя где-то внутри крутится сомнение. Алиенум был стар, но в своём уме. Зачем ему использовать такую корнокопию — мне не понятно. — И как часто ты прогуливаешь занятия? — матушка смотрит на меня укоризненно. Я ухмыляюсь. — Нечасто. — То есть это не в первый раз?! Я лишь пожимаю плечами, уходя от ответа. Какой смысл обсуждать это сейчас? — Сапиенс! — резко говорит она, и её голос отдаётся глухой болью в голове. Внутри поднимается раздражение, я поджимаю губы. Матушка зацикливается на вещах, которые вообще не имеют значения, тем более сейчас. — Я не хочу и не буду это обсуждать, — как можно ровнее отвечаю, глядя прямо перед собой. — Это никак не сказывается на моей успеваемости. Мама смотрит на меня несколько мгновений — я вижу это краем глаза — и тяжело вздыхает, качая головой и что-то бормоча себе под нос. Мы выходим в холл и направляемся к выходу. Я обхожу белое дерево на чёрной плите, принципиально на него не наступая. Солнце уже садится. Огромное, оранжевое, оно висит над крышами, заливая всё тёплым, почти живым светом. Я останавливаюсь на мгновение, смотрю на него. После серого камня Хонориума этот свет кажется почти неестественным. Матушка поворачивается ко мне: — Ты сейчас в мастерскую? — Да. Уже поздно, хочу добраться, пока солнце не село. — Ты хотя бы поешь. Отдохни там. И не сиди до утра — ты и так всю ночь не спал. — Я обычно не сижу до утра, — смотрю на неё и слегка улыбаюсь. — Обычно, — фыркает мама. — Если не считать всё лето и этот месяц. Она смотрит на меня, потом шагает вперёд и машинально поправляет мой галстук. — Я серьёзно, Сап. Проверь корнокопии и иди домой. Выспись. Завтра снова учёба. — Я постараюсь, — киваю, понимая, что сегодня мне снова не удастся поспать. Взгляд уже скользит к входной двери. — Тебе пора идти. Твой рабочий день ещё не закончился. Нот будет ворчать. Матушка закатывает глаза и машет рукой. — Пусть попробует. — Она быстро целует меня в щёку и отходит к двери. Хонорец уже открывает её, терпеливо ожидая. — Увидимся сегодня вечером. Ну или завтра утром. Мама машет мне рукой и скрывается за дверью. Машу в ответ, и как только она уходит, поворачиваюсь и медленно спускаюсь по лестнице. Пальцы сами лезут в карман, нащупывают кольцо. Ну что, теперь нужно заняться важными делами. Смотрю на заходящее солнце и отмечаю: закат сегодня действительно красивый, но смотреть на него некогда.