Глава 14

— Сап… — Голос доносится будто откуда-то издалека. — Сап, ну же, проснись. Я чувствую, как кто-то настойчиво трясёт меня за плечо, но тело кажется налитым свинцом. Мне тепло. Даже жарко. Похоже, Рис была права — я всё-таки перегрузился. Хотя… какой ещё перегруз с неактивным ядром? Наверное, просто простыл, пока полночи слонялся по Солиуму. Сил даже на то, чтобы открыть глаза, нет. Тонкая полоска света, пробившаяся сквозь щель в шторах, кажется невыносимо яркой, бьющей прямо по воспалённым нервам. Закрываюсь одеялом с головой и отворачиваюсь от раздражителя. — Сапиенс, твои родители вернулись. И что? Мысль лениво проплывает в голове, блеклая и далёкая. Почему это вообще должно меня волновать? Тряска становится сильнее. Кровать рядом прогибается, и я чувствую, как Рис чуть ли не наваливается на меня. В груди просыпается смутное беспокойство, но даже его недостаточно, чтобы заставить меня пошевелиться. — Фабер, они говорят про артефакт! Артефакт? Какой ещё артефакт?.. Артефакт! Сонливость как рукой снимает. Я резко распахиваю глаза и подрываюсь, тут же жалея об этом. Комната плывёт перед глазами, в висках болезненно пульсирует, а тело протестует против слишком резкого движения. Щурюсь даже от тусклого света и несколько раз моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Рис, едва не свалившись с кровати из-за моего резкого движения, усаживается на край возле моих ног и скрещивает руки на груди. — Тебя разбудить невозможно, — возмущается она шёпотом. — Вчера даже нормально не посидели. Только и успел выпить чай, как отключился. Отключился? Пытаюсь вспомнить вчерашний вечер. Рис пришла после Академии, потом был тот странный разговор, после которого мы спустились вниз, чтобы выпить чаю и поесть… А дальше я помню только, как кое-как дополз до кровати. Тру лицо и осматриваюсь. За окном уже светает. Оранжевое, почти красное солнце только поднялось над горизонтом и теперь пробивается сквозь щель между плотно задёрнутыми шторами. Опускаю взгляд на себя и обнаруживаю, что так и уснул в одежде. При этом ночью я умудрился вспотеть под тёплым одеялом, и теперь всё тело неприятно липнет к ткани. Морщусь. Прекрасно. — Который час? — Мой голос выходит непривычно низким и хрипловатым. — Час, когда твои родители обсуждают расследование, а мы с тобой сидим здесь! — всё так же шёпотом отвечает Рис, сверкая глазами. — Давай, напарник. Мы должны провести разведку. — Разведку? — не понимаю я, о чём она говорит, пока до меня наконец не доходит смысл её слов. — А-а… Рис, нам уже не по девять лет. Это её любимая игра в хонорцев. В детстве мы часами «расследовали» преступления на той самой поляне, которые в основном сами же и придумывали, опираясь на обрывки историй, услышанных от моей матушки и её отца. В большинстве случаев преступление заключалось в загадочно исчезнувшей палке, подозрительно примятой траве или следах неизвестного происхождения, которые Рис сама же оставила за пять минут до начала расследования. — И что с того? Мы напарники или нет? — Рис прищуривается. — Насколько я помню, срок действия нашей клятвы мы не обсуждали. Да, та самая клятва, в которой мы пообещали друг другу, что всегда будем напарниками. Как давно это было… Но в одном Рис права: нужно послушать, к чему уже пришло следствие. Поднимаюсь с кровати и направляюсь к двери, попутно отмечая, что для начала неплохо было бы помыться и переодеться. Но сейчас придётся идти так. Пока я буду приводить себя в порядок, родители могут закончить разговор, а мне необходимо знать, до чего уже успело докопаться следствие. Рис вскакивает с кровати и пристраивается позади меня. Я осторожно приоткрываю дверь, придерживая ручку, чтобы замок не щёлкнул, и бесшумно выскальзываю в коридор. Здесь я знаю каждую половицу, поэтому без труда обхожу те, что имеют привычку предательски скрипеть под ногами. Сол, разумеется, таких тонкостей не знает. Да и терпения у неё куда меньше. За спиной почти сразу раздаётся тихий скрип, и я резко оборачиваюсь, посылая ей предупреждающий взгляд. Рис виновато поджимает губы и разводит руками. Указываю на свои ноги, затем на половицы под собой и жестом велю ей ступать точно следом. Подруга несколько секунд внимательно смотрит на меня, после чего энергично кивает. Замечательно. Она ничего не поняла. Тихо выдыхаю и продолжаю двигаться к лестнице. Ближе к лестничному пролёту голоса становятся отчётливее. Я останавливаюсь и поднимаю руку, предупреждая Рис. — …за внешней панелью дома, в технической нише, — говорит матушка. — Доступ к ней есть и с улицы. — И Круделл, разумеется, ничего об этом не знал, — недоверчиво произносит отец. — Он утверждает, что впервые увидел артефакт, когда Хонориум вскрыл стену. Рис едва слышно втягивает воздух. Я резко прикладываю палец к губам. — Это точно он? — спрашивает матушка. — Точно. Внутренняя сборка, материалы, энергетическая сигнатура и повреждение на нижнем креплении — всё совпадает. Артефакт Скаммерсов настоящий. — Остатки чужой энергии? — На самом артефакте посторонних энергетических следов нет. — А в музее не потрудились прикрыть следы, — сухо замечает матушка. — Возможно, он просто об этом не подумал. — Ты определил время, когда его вынесли? — спрашивает матушка. — Около двух часов ночи. Погрешность — примерно час в обе стороны. — Значит, между часом и тремя. — Да. Если Брут покинул сад вскоре после падения Амали, до Академии он бы успел. Я невольно прикидываю расстояние. Через центральную площадь — почти час. Через старый ремесленный квартал и переход возле мастерских — не больше сорока минут, если не останавливаться. Отец взял слишком большой запас. За спиной Рис переминается с ноги на ногу. Половица под её пяткой отвечает протяжным, особенно мерзким скрипом. Разговор внизу обрывается, и я медленно закрываю глаза. Почему ты не можешь стоять на месте и спокойно слушать?! Наступает короткая тишина, затем слышу, как кто-то поднимается из-за стола и выходит в кухонный проём. — Риг, — наконец произносит она. — Мм? — Ты ведь обещал починить половицу у лестницы. — Теперь уже не уверен, что это необходимо. — Сапиенс, Рис, спускайтесь. Несколько секунд мы молчим. Я медленно поворачиваю голову к Рис и сверлю её взглядом. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, будто искренне надеется, что матушка обращалась к каким-то другим Сапиенсу и Рис, случайно притаившимся на нашей лестнице ранним утром. — Нас услышали, — одними губами произносит она. Да? Серьезно что ли? Разворачиваюсь и начинаю спускаться. Теперь уже нет никакого смысла обходить скрипучие половицы, поэтому иду прямо, чувствуя, как Рис плетётся следом. Внизу, возле кухонного проёма, нас действительно ждёт матушка. Руки скрещены на груди, одна бровь приподнята. За её спиной я вижу отца, который сидит за столом с чашкой в руках и даже не пытается скрыть улыбку. Предатель. — Доброе утро, — как ни в чём не бывало произношу я. — Очень доброе, — отзывается матушка. — Мы просто… — Проводили разведку, — зачем-то вставляет Рис. Я медленно закрываю глаза. О Примус. Из кухни раздаётся сдавленный смешок. Отец опускает лицо к чашке, но плечи заметно подрагивают. — Риг, — предупреждающе произносит матушка. — Я ничего, я пью чай. — Пей молча, — огрызается она. Отец всё-таки не выдерживает и фыркает прямо в чашку. Матушка бросает на него выразительный взгляд, затем снова переводит внимание на нас. — Что вы услышали? Рис опускает взгляд в пол и переминается с ноги на ногу, нервно теребя собственные пальцы. Я остаюсь стоять спокойно, выдерживая взгляд матери. — Что бы вы ни услышали, рассказывать кому-либо нельзя. Вам ясно? Если хоть какая-то деталь следствия всплывёт среди студентов и, не дай Примус, потом в газете… — Мы поняли, матушка. Никто ничего не узнает. Мама смотрит на меня в упор, затем переводит взгляд на Рис и, тяжело вздохнув, отходит от прохода, позволяя нам войти. На кухонном столе лежат какие-то бумаги, рядом стоят две почти пустые чашки. Родители всё ещё в той же одежде, в которой уезжали вчера. Значит, вернулись совсем недавно. Отец выглядит уставшим, хотя по нему это заметно только по залёгшим под глазами теням и непривычно растрёпанным волосам. Матушка держится ровнее, но даже она время от времени растирает переносицу. Я уже собираюсь сесть за стол и потребовать продолжения рассказа, когда замечаю, что матушка почему-то смотрит на Рис. — Рис, ты что ночевала здесь? — Ну… да, — тянет она неуверенно, останавливаясь у стола. Мои родители никогда не запрещали ей гостить у нас. Матушка несколько секунд просто смотрит на неё, словно пытаясь убедиться, что правильно услышала. Затем очень медленно переводит взгляд на отца. Тот сразу перестаёт улыбаться. — Риг, ты ничего не хочешь мне сказать? — Я… А что я должен сказать? — Отец моргает и ставит чашку на стол, округлив глаза. Наступает молчание. Я перевожу взгляд с одного на другого, совершенно не понимая, почему атмосфера вдруг изменилась. Рис рядом заметно напрягается и зачем-то одёргивает измятую после сна одежду. — Я разрешил ей остаться, — наконец говорит отец. — Сапу вчера стало плохо, а мы не знали, во сколько вернёмся. Я попросил Рис за ним присмотреть. — Ты попросил её за ним присмотреть, — медленно повторяет матушка. — И не подумал, что они остались вдвоём на ночь. Матушка смотрит на него тем самым взглядом, после которого даже я обычно предпочитаю лишний раз не открывать рот. — Юстиция, — осторожно начинает он, — ничего же не произошло. — Я знаю, что ничего не произошло. — Тогда в чём проблема? — не выдерживаю я. — Сапиенс. — Матушка резко поворачивает голову ко мне. — Что? Она несколько секунд смотрит на меня, и выражение её лица становится каким-то обречённым. Я что-то не то сказал? — Вам не по десять лет, — наконец говорит она. — Я в курсе. — Хмурюсь. — Сап, — очень тихо произносит Рис. Оборачиваюсь к подруге и вижу, что щёки у неё почему-то начинают краснеть. Что вообще происходит? Матушка устало выдыхает и снова смотрит на мужа. — Риг, если кир Сол узнает, что её дочь провела ночь здесь, пока нас не было дома… Ах вот оно что. — Но мы просто спали, — говорю я. Рис резко закрывает лицо ладонью, а отец кашляет, пряча взгляд. — В разных комнатах, — добавляю я и вдруг запинаюсь, уставившись в пол. Я ведь вообще не помню, как добрался до кровати. Рис ушла в другую комнату, да? От одной мысли, что она могла лечь рядом, внутри всё странно напрягается. Нет. Она не могла лечь рядом со мной. Это полный бред. Поднимаю глаза. Судя по тому, что отец внезапно увлёкся изучением дна своей чашки, а Рис окончательно слилась цветом с бордовой формой, мои уточнения делают только всё хуже. — Сап, пожалуйста, замолчи, — стонет Рис сквозь пальцы. — А что я сказал? — недоумённо смотрю на неё. — Ничего, дорогой, — отвечает матушка подозрительно ровным голосом. — Просто больше ничего не говори. — Моя мама не узнает, — наконец подаёт голос Рис, убирая руки от лица. — Я отправила ей вчера трещалку о том, что буду ночевать у Авис. — Твоя мать прислала ответ? — матушка снова переключает на неё внимание. — Нет… — Ты отправляла трещалку Авис с предупреждением, чтобы она тебя прикрыла? — щурится мама и у меня всё проваливается вниз. Нет. Не отправляла. И я, разумеется, тоже об этом не подумал — после последних нескольких дней мне было немного не до обеспечения алиби Рис. Молчание Сол говорит матушке всё само за себя. Рис смотрит на меня широко раскрытыми глазами, явно надеясь на поддержку, но помочь я ей уже не могу. Поздно. Если кир Сол всё-таки решила проверить, где её дочь, трещалку Авис она отправила ещё вчера. Матушка тяжело вздыхает, смотрит на часы, а затем снова на Рис. — Ты сейчас же отправишь Авис трещалку и предупредишь, что придёшь к ней домой. Узнаешь, спрашивала ли твоя мать о тебе и что Авис ей ответила. Ясно? — Сейчас? — Немедленно. Потом выйдешь через сад. Слава Примусу, она живёт через два дома от нас, и в такую рань тебя могут не заметить. Ты уже должна понимать, что твоя репутация — не шутка. Сапиенсу за это ничего не будет. А тебе? Рис заметно бледнеет, срывается с места и убегает на второй этаж выполнять указания матушки. Та переводит взгляд на меня, и выражение её лица тут же смягчается. — Как ты себя чувствуешь, дорогой? О моём вчерашнем срыве она не спрашивает, хотя я уверен: отец уже всё ей рассказал. — Ужасно. Вымотан до предела. Вчера пришёл и уснул ещё до того, как пришла Рис. Потом проснулся, но снова отключился. Матушка осторожно тянется ко мне и поправляет взъерошенные волосы. Я себя ещё даже в зеркале не видел. Наверное, выгляжу просто отвратительно. — Всё, я отправила ей трещалку! — кричит Сол, сбегая по лестнице уже с сумкой. Я морщусь. Голова всё ещё болит. — Она уже ответила, что ждёт меня! — Отлично. Теперь прощайтесь — и дуй домой. Рис разочарованно вздыхает, а я подхожу к двери, ведущей из кухни прямо в сад, и открываю её. Мы выходим вместе. В осеннем саду ещё тихо и прохладно. Первые солнечные лучи пробиваются сквозь пожелтевшие листья, а свежий воздух приятно остужает разгорячённое лицо. На секунду мне даже становится легче. — Ты же расскажешь мне, что потом обсудите? Мэренс, обещай! — требует Рис, когда мы доходим до калитки. — Не могу обещать. Матушка точно запретит. — Я смотрю на неё серьёзно. — К тому же ты можешь что-нибудь ляпнуть своим подругам. Рис возмущённо смотрит на меня, но я остаюсь непреклонным. Подталкиваю её вперёд. — Давай быстрее. Тебе нужно добраться до подруги. И лучше через соседние сады, пока тебя никто не увидел. — Предатель, — бурчит Рис, обиженно поджимает губы, но всё же машет мне рукой на прощание и выходит за калитку. Я провожаю её взглядом, пока она не скрывается из виду, и только после этого возвращаюсь на кухню. Матушка уже ставит разогревать еду, а отец, едва я сажусь за стол, пододвигает ко мне чашку с чаем. С зелёным чаем… — Я терпеть не могу зелёный чай, — возмущаюсь я, глядя на отца. — Вы же это знаете. — Тебе нужно успокоить нервы. — Отец натянуто улыбается. — А часто пить чёрный вредно для здоровья. Я раздражённо выдыхаю, но всё-таки отпиваю отвратительную жидкость и тут же морщусь. — Что вчера было? — С надеждой смотрю на родителей. Отец бросает взгляд на матушку, но та даже не оборачивается от плиты. — Нет. — Но, Юстиция, он и так уже почти всё знает. Нокс вчера не выгнала его из музея, поэтому теперь нет никакого смысла что-то скрывать. Тем более Сапиенс не станет болтать. Матушка поворачивается к нам, и я тут же киваю, подтверждая, что действительно буду молчать. Но ей этого недостаточно. — Ты никому не расскажешь. Даже Рис. Ты понял, Сапиенс? — строго спрашивает она, угрожающе направляя на меня лопатку. — Я понял вас, кир Фабер-хонорец, — совершенно серьёзно отвечаю я. Отец прыскает от смеха, услышав моё обращение к матери. — Хорошо, — уже мягче произносит она и снова отворачивается к плите. — Как ты уже наверняка понял, артефакт нашли у Круделла. Семья полностью отрицает свою причастность, как и он сам. Утверждает, что понятия не имеет, как артефакт там оказался. — А время смерти Амали? Архиатры выяснили, когда она умерла? — Сложный вопрос. — Матушка бросает на меня взгляд через плечо. — По их оценке, между полуночью и половиной первого. — Самое ужасное, что после падения она ещё была жива, — напряжённо говорит отец, окончательно утратив прежнее веселье. — Если бы эти болваны не испугались и не бросили её там, Амали могла бы выжить. Могла бы выжить. Стискиваю зубы, невольно прокручивая в голове вчерашнюю ночь. Если Амали умерла только к половине первого, у них было время. Достаточно времени, чтобы вызвать помощь. Но никто этого не сделал. Просто увидели кровь, испугались и разбежались, оставив её там одну. Я медленно сжимаю пальцы вокруг чашки. Гениально. Несколько человек были рядом, и ни одному не пришло в голову проверить, дышит ли она. — Их допрашивали? Что они говорят о случившемся? — спрашиваю ровно, не отрывая взгляда от чашки. — В общей сложности они придерживаются общей версии. Да, Амали поссорилась с Брутом, отказалась возвращаться в дом и одна ушла дальше по дорожке. Самого падения, конечно же, никто не видел. Но они сыпятся на деталях. Пальпо утверждает, что Амали была пьяна, устроила Бруту сцену и сама ушла в сад. Они последовали за ней, чтобы она не разбила что-нибудь в доме, а через несколько минут вернулись. Круделл паникует и твердит, что точно не видел ни падения, ни крови, хотя его об этом даже не спрашивали. — А Брут? Что говорит он? — Я невольно подаюсь вперёд, пристально глядя в спину матушки. — Брут вообще придерживается отдельной версии, — отвечает вместо неё отец. — Утверждает, что это был личный разговор. Амали начала требовать, чтобы он признал их отношения, устроила сцену, а он просто ушёл. Когда произошёл несчастный случай, его в саду уже не было. — Но это откровенная ложь, — вырывается у меня. — Студенты видели, что после того, как они скрылись за дверью, следом за ними пошли его дружки. Потом никто не видел, как Брут вернулся. Как, впрочем, и остальные. — Так и есть. Ни один свидетель не может подтвердить, что компания вернулась из сада. После этого их вообще никто не видел, — кивает отец. — Значит, очевидно, что они разбежались, а Брут пошёл в Академию за артефактом. Матушка тут же поворачивается, устремляя на меня внимательный взгляд. — Ты хочешь, чтобы всё было именно так, — произносит она, и в её голосе появляются обвинительные нотки. — Чтобы Брут ещё и украл артефакт. Но мы не можем без доказательств просто повесить всё на него. Надзиратель и сама считает, что для него это нехарактерно. Особенно если он был пьян. — А разве нет? — резко отвечаю я. — Он не раз при всех говорил, что артефакт принадлежит его семье, и возмущался, что тот должен стоять в их доме, а не на витрине какого-то музея. Брут мог заранее спланировать кражу. Отец сам вчера сказал, что артефакт украли между часом и тремя ночи. После ссоры с Амали он вполне мог добраться до Академии. Дом Пальпо находится совсем недалеко, разве нет? — Сапиенс, успокойся. Ты слишком предвзят, — строго говорит матушка. — Я спокоен. — Мой голос становится тише, и я начинаю чеканить каждое слово. — И я не предвзят. Мама бросает на отца полный тревоги взгляд, и это раздражает меня ещё сильнее. Отец слабо улыбается и пытается положить ладонь мне на плечо, но я дёргаюсь. Он тут же отнимает руку, словно обжёгшись. На мгновение отец хмурится, но почти сразу его лицо вновь принимает натянуто спокойное выражение. — Вообще-то я с Сапом соглашусь. По скорости затухания установленной защиты и сохранившемуся следу получается именно это время. И, насколько мы выяснили, от дома Пальпо до Академии действительно не так далеко. — И что, он пошёл туда пешком? — с сомнением спрашивает матушка. — Мы проверили все зарегистрированные карточки плауструма за это время и ничего не нашли. — Пешком, — одновременно отвечаем мы с отцом. — Вы правы. — Матушка на секунду задумывается и вздыхает. Затем выключает плиту и начинает доставать тарелки из шкафа. — Если он действительно пошёл пешком, то минут за сорок добрался бы до Академии. — Значит, по времени всё действительно сходится, — говорит отец, откидываясь на спинку стула. — Вышел около половины первого и как раз после часа добрался до Академии. — Ага, — фыркает матушка, раскладывая еду по тарелкам. — А потом спокойно обошёл защиту Академии, отключил защиту витрины и взломал замки, которые открываются только частотной отмычкой. — Он мог её купить, — не сдаюсь я. — Если готовился заранее, то мог достать всё необходимое. Он наверняка знал от отца, что артефакт привезут в начале учебного года. А проникнуть в Академию, если знаешь старые ходы и двери, про которые забыли даже преподаватели, вполне возможно. Отец сам рассказывал, как вы с ним пользовались ими, чтобы незаметно… эм… ходить на свидания? Отец не раз рассказывал, как после знакомства с матушкой несколько раз уговаривал её выскользнуть в обход охраны на час-другой, чтобы погулять вместе. Матушке подобная осведомлённость, разумеется, не нравится. Она резко оборачивается, и по брошенному на отца взгляду сразу становится понятно: сейчас она думает исключительно о том, что он окончательно разрушил в моих глазах образ прилежной старосты. — Да ладно тебе, Юстиция, — смеётся он. — Кто из нас не нарушал правила? — Это всё равно ничего не меняет, — повышает она голос. — Как он обошёл защиту? — Ну, в холле, кстати, защитный блок повреждён, — вставляет отец. — Его просто вырвали. Я ещё не успел всё осмотреть, собирался сделать это сегодня, но это хотя бы объясняет, как он смог попасть в музей. — Зная расписание патрулей? — Он мог его украсть, — тут же говорю я.Матушка недоумённо переводит на меня взгляд. — Старосты знают время обходов мастерских и проверок, чтобы не записывать студентов на эти часы. Значит, где-то должно быть и полное расписание охраны. — Но ты же как староста не знаешь, когда патрули обходят музей. — Нет. Но я уверен, что у декана такой список есть. Тем более у декана факультета защитников. Брут мог пробраться в его кабинет и найти расписание там. — А потом напился? Зная, что ночью у него дело? — Он весь день ссорился с Амали, и, судя по слухам, там всё было не так просто. — Я пожимаю плечами. — Зная его эмоциональность, он действительно мог выпить, даже если что-то планировал. На приёме он уже был пьян — я сам это видел. Но до вечеринки прошло время, он вполне мог немного протрезветь. А насколько сильно Брут напился потом, вы вообще не знаете. Его видели только мельком, когда он ссорился с Амали. Даже если там он снова выпил, за сорок минут ходьбы до Академии успел бы немного прийти в себя. Матушка ставит перед нами тарелки и скрещивает руки на груди, задумчиво глядя на меня. — Сапиенс, ты понимаешь, что на каждое моё возражение придумываешь новое условие? — Потому что ни одно из ваших возражений не доказывает, что я неправ. — Тебе не в семейной мастерской нужно работать, а идти в Хонориум. — Сочту за комплимент. — Я слегка улыбаюсь. — Но, пожалуй, откажусь. Работать мундировцем меня не прельщает. — И правильно, — хмыкает отец и, даже не потрудившись сначала прожевать, продолжает: — Я в этой организации вообще не состою, только консультирую. Матушка бросает на него недовольный взгляд, но он, кажется, даже не замечает. — Мне вообще нет дела, какая там форма и какая печать должна стоять на их бумажке. Моё дело — составить отчёт. А дальше пусть делают с ним что хотят. Я киваю и тоже принимаюсь за еду, с удивлением обнаруживая, насколько всё-таки голоден. — Вы оба невыносимы, — вздыхает матушка.

***

Сначала возвращается ощущение собственного тела, а следом сквозь сон начинают пробиваться звуки из приоткрытого окна. Дождь хлещет по стеклу, где-то вдали гремит гром. Погода так быстро испортилась? Хотя на рассвете было солнечно. Странно. Открываю глаза. В комнате темно, но оно и понятно: шторы я так и не распахнул, а на улице солнца явно нет. Голова больше не болит, слабость наконец отступила, а тело впервые за последние несколько дней не кажется чужим и неповоротливым. Поворачиваю голову и смотрю на часы: без пяти десять. Мда. Собирался проспать пару часов, а в итоге отключился чуть ли не до обеда. Встаю с кровати и с удивлением понимаю, насколько хорошо себя чувствую. Мышцы больше не болят, осталась только лёгкая скованность, словно я слишком долго пролежал в одной позе. Странно. Неужели мне действительно хватило нескольких часов, чтобы прийти в себя? Зеваю, потягиваясь, и плетусь умываться. Душ я принял перед сном, поэтому повторять эту процедуру сейчас нет никакого желания. Вернувшись из ванной, замечаю на столе записку: «Мэренс, до тебя невозможно дотрещаться! Я четыре раза отправляла воробья, но он до сих пор возвращается неактивированным. Я уже начала волноваться и даже прислала трещалку прямо к тебе домой. Благо, кир Фабер ответил. Вот это ты спишь! В общем, как проснёшься, знай: Авис меня прикрыла, но матушка действительно присылала ей трещалку! Представляешь?! Как очнёшься, пришли мне хотя бы записку, чтобы я знала, что ты не умер. Рис.» Усмехаюсь, читая записку. Она что, не может обойтись без моей компании каких-то шесть часов? Перечитываю строчки про её мать и раздражённо выдыхаю. Кир Сол слишком её контролирует. Хорошо хоть у подружки хватило мозгов прикрыть Рис. Достаю из сумки стрекозу и быстро пишу ответ: «Я не умер, Сол, а всего лишь спал. Рад, что у твоей подруги хватило ума соврать кир Сол. Надеюсь, она ничего не заподозрила. Тебе, как всегда, повезло.» На секунду задумываюсь, а затем подписываю внизу: «Мэренс». Кладу записку в футляр трещалки и активирую её, распахнув окно шире. Стрекоза моментально исчезает из виду, а я ещё несколько мгновений остаюсь на месте, вдыхая свежий, влажный осенний воздух. Затем закрываю окно. Не хватало ещё, чтобы дождём залило пол. Спустившись вниз, на кухне я снова застаю отца. Судя по разложенным перед ним бумагам, он, вероятно, пишет отчёты. Это немного удивляет. Вроде бы он собирался уйти в Академию и осмотреть повреждённый защитный блок. Матушки дома нет. — Доброе утро, — здороваюсь я. Отец поднимает голову и широко мне улыбается. — Доброе утро, соня. — Он подпирает голову рукой. — Как спалось? Как себя чувствуешь? — На удивление хорошо. — Подхожу к чайнику, проверяю, насколько он горячий, и начинаю готовить себе чай. — Матушка давно уехала? — Давно. Ещё вчера. — Отец говорит это спокойно, почти буднично, но я замираю с ложкой сахара над чашкой и медленно поворачиваю к нему голову. — Вчера? Мы же только утром разговаривали… Он как-то странно на меня смотрит и начинает улыбаться ещё шире, наклонив голову. — Да, Сап. Ещё вчера. Сейчас суббота. Суббота… Что? — Что? Отец разражается хохотом, откидывая голову, но смех быстро обрывается, когда он едва не падает назад вместе со стулом. Он забавно взмахивает руками и в последний момент хватается за край стола, возвращая себе равновесие, после чего снова смотрит на меня с широкой улыбкой, продолжая посмеиваться. — Это не смешно. — Хмурюсь. — Прости, но ты бы видел своё лицо, — отвечает отец, прикрывая рот рукой. — Я что, проспал целые сутки? — Мой голос невольно повышается от осознания. Я потерял целый день… Целый день! — Ну, чуть больше суток, если посчитать, — отвечает отец, на секунду переводя взгляд куда-то вверх и в сторону. Затем снова смотрит на меня, всё ещё улыбаясь, но, заметив выражение моего лица, закатывает глаза. — Да ладно тебе, ничего же страшного не случилось. Ты же не проспал конец света. — Это должно меня успокоить? — нервно хмыкаю и снова поворачиваюсь к столешнице, заканчивая готовить себе чай. Именно чёрный. С молоком и сахаром. — Нет, но, если подумать, кое-что ты действительно проспал. — Отец перестаёт улыбаться, принимая серьёзный вид. С его ярким пёстрым халатом это выглядит даже забавно. — И что я проспал? — Сажусь напротив него, настораживаясь. — Теперь дело о краже и смерти Амали приняло новый оборот. Вчера Феррал признался Нокс, что они все вчетвером были рядом, когда он толкнул Амали и та упала, ударившись о камни. — Правда? — Тут же оживляюсь. — Как она добилась признания? — Ты раньше времени не радуйся. — Отец не разделяет моего воодушевления, хмуро глядя на лежащие перед ним документы. — Она разделила их и сказала Ферралу, что остальные уже всё рассказали и свалили вину на него. Так он и прокололся. — И в чём тогда проблема? — Всё было хорошо, пока не вмешались представители семей. Феррал отказался от своих показаний и заявил, что Нокс на него надавила и обманом вынудила признаться. А Скаммерс-старший теперь давит на Хонориум и Академию, утверждая, что все подозрения в отношении его сына основаны исключительно на слухах о том, что Брут и Амали якобы состояли в отношениях. И что самого Брута вообще не было рядом, когда она упала. — Но Скаммерс не может просто опровергнуть очевидное. Брута видели на вечеринке. — Да. — Отец слегка улыбается, но улыбка выходит скорее злой. — Только теперь все в один голос утверждают, что Брута с ними не было, когда Амали упала. ЧТО?! — В смысле не было?! — ору на весь дом и тут же закрываю рот, уставившись на отца. — Вот так, — печально отвечает он. — Теперь версия такова: Брут действительно поговорил с Амали наедине, а потом ушёл. Его дружки нашли её уже позже, и во время ссоры Феррал толкнул Амали. — Погоди, — недоверчиво произношу я. — Они действительно просто сознались в непреднамеренном убийстве? Да ещё и прикрыли Скаммерса? Что за бред! — Есть предположение, что все семьи поговорили между собой и договорились. Потому что Каллид обеспечил всем семьям адвокатов. И парни признались в содеянном только после сделки со следствием. Они не получат максимальный срок. Им года три-четыре снизят за чистосердечное признание. — Но алиби Брута держится только на их показаниях тогда! — Я всё ещё не могу поверить в это. — Куча свидетелей видели, как почти сразу за Брутом пошла эта троица. — Да… поэтому, — Отец заминается. — Поэтому Брут признался, что после того как поговорил с Амали пошёл и украл артефакт, после чего спрятал его у Круделла. Что?.. Брут бы никогда в этом не сознался. Эм… Что… Что вообще происходит. Смотрю на отца почти не мигая. Мне хочется нервно рассмеяться, в груди даже начинает потряхивать, но я сдерживаюсь. — Да, я точно с таким же лицом вчера ночью стоял в Хонориуме, слыша этот бред, — кривится отец. — Но зачем? — Я наконец отвожу от него взгляд. — Зачем Скаммерсу признаваться в краже, если его отец только что подключил адвокатов? — Как ты знаешь, в музее нашли его энергетический след. И весьма отчётливый. Теперь Брут утверждает, что после разговора с Амали сразу ушёл в Академию. Несколько секунд молча смотрю в чашку. После разговора с Амали ушёл в Академию… Значит, вот оно что. — Они дают ему другое место, — медленно произношу я. — Что? — Отец приподнимает брови. — На момент падения Амали. — Поднимаю на него взгляд. — Им даже не нужно доказывать, что Брут не выходил с ней в сад. Это и так видели. Они утверждают, что он ушёл раньше, а кража объясняет, куда именно. — Именно. А Феррал теперь утверждает, что Нокс вынудила его назвать Брута. Якобы запугала, сказала, что остальные всё свалили на него, и он начал говорить что угодно. Вот же ублюдки. Они не пытаются доказать, что Брут ничего не сделал. Они просто выбирают, за что именно он будет отвечать, лишь бы вывести его из дела о смерти Амали. — Но это всё равно не алиби. Кража произошла позже. Он мог сначала быть рядом, когда Амали упала, а потом пойти в Академию. — Если только Каллид не привлечёт другого корнокописта, который даст иную оценку времени кражи. — И перебьёт твоё заключение? — недоверчиво смеюсь я. — Чушь. — Это музей. — Отец пожимает плечами. — Там полно работающих защитных систем и заряженных артефактов. Другой корнокопист вполне может заявить, что общий энергетический фон исказил остаточный след и я неправильно определил время. Чем больше я думаю о складывающейся ситуации, тем сильнее она доводит меня до бешенства. Хотя где-то глубоко внутри я даже восхищаюсь Каллидом Скаммерсом. Это же надо уметь вывернуть всё именно так, как тебе выгодно. — Уверен, Скаммерс потом выставит это так, будто его сын просто напыщенный дурачок, — презрительно морщусь я. — Решил вернуть артефакт, так сказать, в лоно семьи и совершенно не подумал о последствиях. — Очень вероятно, что так и будет, — вздыхает отец. На несколько секунд между нами повисает тишина. Я опускаю взгляд на чай, машинально размешивая ложкой уже почти растворившийся сахар, хотя в этом давно нет никакой необходимости. Чем дольше прокручиваю в голове новую версию событий, тем сильнее хочется найти в ней хоть одну дыру, достаточно большую, чтобы вся конструкция Каллида Скаммерса развалилась к чертям. Только вот дыры есть. Их даже много. Проблема в том, что каждую из них можно заткнуть ещё одним показанием, ещё одним экспертом или очередным предположением, которое невозможно окончательно ни доказать, ни опровергнуть. Раздражённо выдыхаю и делаю большой глоток чая. Нет, хватит. Я всё равно ничего не могу с этим сделать. По крайней мере сейчас. Отец уже снова склоняется над бумагами, что-то быстро записывая на полях одного из листов, а я ещё некоторое время сижу напротив него, прежде чем допить чай и подняться из-за стола. Раз уж я каким-то чудом умудрился проспать больше суток, тратить остаток дня на бессмысленное хождение по дому и размышления о Скаммерсах я точно не собираюсь. Тем более у меня есть дела поважнее. «Скриптор». При одной мысли о нём настроение немного улучшается. Поднимаюсь к себе в комнату и натягиваю поверх рубашки тёплый шерстяной свитер, а сверху набрасываю плотный плащ с капюшоном. Быстро спускаюсь вниз и уже собираюсь открыть дверь, когда из кухни доносится голос отца: — Надеюсь, ты тепло оделся! Я не хочу, чтобы ты простыл! — Да, пап, я оделся, не переживай! — кричу ему в ответ и выхожу на улицу. Дождь до сих пор льёт стеной, с шумом разбиваясь о крышу веранды и превращая дорожку к мастерской в сплошное месиво из луж. Холодный ветер тут же забирается под плащ, заставляя меня поёжиться, а где-то вдали небо периодически вспыхивает от молний, следом за которыми спустя несколько секунд доносится приглушённый рокот грома. Несколько мгновений стою под крышей, оценивая расстояние до мастерской и уже начиная сомневаться, стоило ли вообще выходить из дома в такую погоду. Мда. Поздно передумывать. Натягиваю капюшон поглубже, сбегаю с веранды и со всех ног несусь к мастерской, стараясь хотя бы не наступать в самые глубокие лужи. Получается, разумеется, плохо. К тому моменту, как добираюсь до двери и наконец оказываюсь внутри, края брюк уже успевают промокнуть, а с плаща на пол стекают крупные капли воды. Снимаю его и оставляю у входа, после чего прохожу дальше. Вот с этим хотя бы всё понятно. Если что-то работает неправильно, значит, где-то есть причина. Её можно найти, проверить и исправить. Не то что в проклятом деле Амали. Растираю замёрзшие пальцы и включаю настольную лампу, усаживаясь на привычное место. Давно я не работал над «Скриптором», хотя уже в понедельник нужно показывать проект. Отец дал мне хорошую подсказку, необходимые материалы у меня есть, так что, ещё раз оценив объём оставшейся работы, быстро принимаюсь за дело. Сначала устанавливаю серебряную вставку, которую мы обсуждали с отцом, после чего ещё раз проверяю соединения и берусь за фазовый компенсатор. Если расчёты верны, он должен сгладить рассинхронизацию между быстрым и медленным потоками, из-за которой «Скриптор» начинал пульсировать при длительной работе. Приходится несколько раз менять положение вставки и заново подгонять параметры компенсатора, прежде чем результат наконец начинает меня устраивать. Закончив, откладываю инструмент и внимательно осматриваю собранную систему. Ну что же. Посмотрим, насколько отец был прав. Запускаю корнокопию, внимательно наблюдая за ней через линзу. Потоки сходятся и почти сразу образуют единую линию. Так… Хорошо. Проходит несколько мгновений, и я снова замечаю эту чёртову пульсацию. Но на этот раз не спешу изолировать два потока, настороженно продолжая наблюдать за работой системы. Пульсация значительно слабее, чем была до правок. И, что гораздо важнее, она больше не усиливается с каждым новым циклом. Но я не спешу радоваться и продолжаю наблюдать за работой системы ещё несколько циклов, внимательно следя за пульсацией через линзу. Она никуда не исчезает, но и не становится сильнее, оставаясь примерно на одном уровне. Хм. Уже лучше. Придвигаю линзу ближе и перевожу внимание на участок непосредственно перед соединением потоков. Быстрый проходит первым, а следом почти сразу подтягивается медленный. Разница настолько мала, что можно и не заметить, но она всё ещё есть. Значит, отец был прав. Компенсатор действительно работает, просто я не до конца его настроил. Отключаю «Скриптор», записываю последние показатели на лежащем рядом листе и снова берусь за инструменты, немного меняя положение компенсатора. После этого запускаю систему ещё раз, наблюдаю несколько циклов и снова корректирую настройки. Только с третьей попытки пульсация становится почти незаметной, а спустя ещё несколько циклов поток окончательно выравнивается. Несколько секунд я продолжаю смотреть через линзу, ожидая, что она появится снова, но ничего не происходит. Вот теперь можно проверить, как он работает на деле. Беру «Скриптор» в руку и пододвигаю к себе чистый лист бумаги. Аккуратно начинаю выводить буквы: «я Сапиенс Фабер». За наконечником остаётся ровная тёмная линия, постепенно складывающаяся в привычный почерк. Не спешу, внимательно наблюдая за каждой буквой и ожидая, что в какой-нибудь момент след снова начнёт светлеть или пульсировать, но ничего не происходит. Закончив фразу, несколько секунд рассматриваю написанное, после чего провожу пальцем по последнему слову. Не смазывается. Уголки губ сами собой ползут вверх. Получилось. Отключаю «Скриптор», аккуратно кладу его на стол и поднимаюсь из-за стола. Несколько секунд просто стою на месте, но в итоге всё-таки не выдерживаю, всплёскиваю руками и подпрыгиваю. — У меня получилось! — смеюсь я, продолжая взбудораженно расхаживать по мастерской. В окно неожиданно начинают настойчиво стучать, и я невольно вздрагиваю, поворачиваясь на звук. Там, пристроившись рядом друг с другом, сидят две трещалки: моя стрекоза, терпеливо ожидающая, когда я наконец её впущу, и воробей Рис, продолжающий безостановочно тарабанить в стекло. Засмотревшись на эту картину, фыркаю и открываю окно, впуская парочку внутрь. Стрекозу ловлю первой и откладываю на край стола, после чего подставляю руку воробью. Тот тут же усаживается на ладонь, и я, не обнаружив записки, активирую голосовой передатчик. Клюв открывается, и я слышу звонкий голос Рис: — Мэренс, ты вообще нормальный? Больше суток! Я сначала думала, что твой отец шутит, когда сказал, что ты всё ещё спишь. Авис меня вчера чуть не убила, когда я появилась у неё дома. Моя мать настойчиво допытывалась, что мы делали! Я обещала Авис пирог за страдания. Кстати, мама сегодня что-то слышала про Амали. Ей кто-то из знакомых в Хонориуме сказал, что один из тех троих сначала признался, а потом отказался от показаний, и вроде как Скаммерс тоже в чём-то сознался. Она при мне разговаривать не стала, поэтому я ничего толком не поняла. Ты наверняка знаешь больше. Расскажешь потом, что там вообще происходит? И да, я всё ещё жду объяснений, почему ты впервые в жизни подписался «Мэренсом». Я это заметила. Клюв защёлкивается, но воробей остаётся на месте, давая понять, что Рис включила режим ожидания ответа. Конечно, она это сделала. Кладу воробья на стол и снова сажусь на своё место, доставая небольшой листок бумаги и графит. «Я уже понял, что проспал больше суток. Можешь не напоминать». Несколько секунд раздумываю, что написать насчёт Амали. Рассказывать Рис всё, что я только что узнал от отца, точно не стоит. Даже если половина Академии к понедельнику наверняка будет обсуждать произошедшее, некоторые подробности расследования лучше оставить Хонориуму. «То, что слышала твоя мать, в целом правда. Один из них сначала признался, потом отказался от показаний. Теперь они утверждают, что Брута не было рядом, когда упала Амали. Сам Брут признался в краже артефакта. Больше пока ничего тебе сказать не могу, дело всё ещё расследуют». Перечитываю написанное и решаю, что этого ей вполне достаточно. Зная Рис, она всё равно попытается вытащить из меня подробности при первой же встрече, но с этим я разберусь потом. «Хорошо хоть у твоей подружки хватило мозгов тебя прикрыть. Можешь даже отдать ей обещанный пирог». Хмыкаю и уже собираюсь закончить записку, когда взгляд падает на лежащий рядом «Скриптор». Точно. «И ещё: «Скриптор» заработал». Довольный собой, ещё раз пробегаюсь глазами по написанному. Вопрос Рис, требующей объяснить, почему я впервые подписался данным ею прозвищем, предусмотрительно оставляю без ответа и, немного подумав, вывожу внизу: «Мэренс».