Глава 13

Слова матушки повисают в воздухе и уже через мгновение музей превращается в растревоженный муравейник. Нот и Харланд срываются с места одновременно и, не оборачиваясь, направляются к выходу. Виктория следует за ними, но у самого проёма задерживается. — Ваш сын может быть свободен на сегодня, — говорит она отцу не глядя в мою сторону: — Не задерживайтесь, кир Фабер. Жду вас у дома Круделлов. Виктория всё же слегка поворачивает голову, её взгляд скользит по мне — наши глаза встречаются всего на мгновение, но этого хватает, чтобы я снова почувствовал себя как на витрине. Она первая отводит взгляд и исчезает в тёмном коридоре музея. В зале становится оглушительно тихо. Мы с отцом остаемся вдвоем среди артефактов, корнокопий и пыли. Стараюсь смотреть куда угодно и натыкаюсь на крошечную модель плауструма с золотой табличкой. Быстро утыкаюсь взглядом в пол, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. Я жду упреков или суровой тирады, поэтому лихорадочно подбираю слова для оправданий. Но отец хранит молчание. Он долго и тяжело смотрит вслед ушедшей надзирательнице, а потом переводит взгляд на меня. — Идём. — Хватает меня за рукав, увлекая за собой, и я подчиняюсь без единого слова, стараясь не смотреть на него. Мы шагаем быстро. Я едва успеваю за его широкими, резкими шагами, стараясь не смотреть никуда, кроме собственных лакированных ботинок. Он не злится — я чувствую это, концентрируясь на ауре. Всё гораздо хуже. Он разочарован. Сердце начинает биться быстрее, глаза неожиданно щиплет, а в горле медленно разрастается сухой, колючий ком… Чёрт, только не здесь и не сейчас. Моргаю как можно чаще, делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, но ничего не выходит. Губы начинают мелко дрожать, и я до боли прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы заземлиться через вспышку боли. Ладони мгновенно становятся ледяными и влажными. Я понимаю, что ко мне подступает истерика, но молчу, боясь сделать ещё хуже. Позорище. Отец думал, что у нас с ним нет секретов, что я рассказываю всё на семейных ужинах: о учёбе, о своих переживаниях, о том, что происходит в Академии, как я постоянно устраиваю перепалки с Амали, о Доценсе, о своём проекте… чем я занимаюсь… Но это далеко не так. Родители знают многое. Даже то, что Амали мне нравилась в Людус — сам тогда ляпнул за ужином, идиот. Матушка ещё смеялась, а отец подмигивал, подтрунивая надо мной несколько дней. Но при поступлении в Академию я замолчал. Не рассказывал, что Брут так и не отстал. Цепляется к нам с Рис при каждом удобном случае, унижает. Но теперь только словесно — с выпуска из альтум он перестал применять силу. Стал хитрее. Знал, что Доценс меня ценит, что скандал привлечёт внимание. Становится ещё хуже. Глаза уже ничего не видят, и я задираю голову к потолку, пытаясь заставить слёзы течь обратно, но это не сильно помогает. Отец так и не отпустил мой рукав, поэтому мы идём туда, куда он ведёт. Спуск во внутренний двор кажется бесконечным. Я кожей ощущаю липкое внимание окружающих: десятки глаз следят за каждым нашим шагом, выискивая подробности. Сначала появление с хонорцем, теперь — позорное отступление под надзором отца. Идеальный сюжет для пересудов, но мне глубоко плевать на их мнение. Сейчас у меня есть цель поважнее: не позволить себе превратиться в ревущую размазню на глазах у всех. Я стараюсь дышать размеренно и почти не мигаю, боясь, что одно лишнее движение век выпустит накопившуюся влагу наружу. — Кир Фабер! Сап! — Голос Рис разрезает тишину коридора, заставляя отца на мгновение сбиться с шага. Она влетает в наше пространство внезапно, запыхавшаяся, с растрепанными волосами. Слышу её неровное, шумное дыхание — кажется, она бежала за нами через весь двор. Рефлекторно хочу обернуться, но заставляю себя смотреть только вперёд. Отец что-то бросает ей на ходу, короткое и резкое, но я не разбираю слов. Всё моё внимание сосредоточено на том, чтобы не рассыпаться прямо здесь. Появление Рис — это катастрофа. Если отец в своём разочаровании может просто игнорировать моё лицо, то Сол точно увидит моё состояние. Девять лет бок о бок говорят сами за себя. — Сап? — Не ждёт разрешения и берёт меня под локоть, настойчиво замедляя моё движение. Я чувствую её взгляд — впивается в лицо, сканируя каждую реакцию. Мгновение, и её пальцы сжимаются на моём рукаве сильнее, передавая немое, тяжёлое сочувствие. Она поняла. Всё поняла. Рис больше не задаёт вопросов, её ладонь мягко поглаживает мою руку в сгибе локтя, и это движение окончательно добивает мой хрупкий контроль. Чёрт возьми, Сол, перестань. Уголок губ предательски дёргается, застывая в какой-то жалкой, перекошенной ухмылке. Одна слезинка всё-таки срывается, обжигая щеку, и я слышу, как Рис шумно, болезненно выдыхает. Я ненавижу, что она видит меня таким. Слабым. Сломанным. Почти как тогда, в четырнадцать. Стены Академии давят, коридоры кажутся бесконечными, наполненными гулом шепотков. Я молюсь только об одном: чтобы это поскорее закончилось, и я остался один. Нужно продержаться до остановки… Мы наконец выходим на улицу, но отец не сбавляет темп, продолжая тащить меня дальше, направляясь к кованым воротам. Но Рис действует решительнее. Она резко тормозит, вынуждая и нас остановиться, и решительно преграждает отцу путь, коснувшись его плеча. — Кир Фабер, постойте! — В её голосе звучит несвойственная ей властность, заставляющая отца замереть. — Давайте отойдем туда, где меньше лишних глаз. Сапу нужно просто выдохнуть. Пожалуйста. Зачем?! Хватка на моём локте ослабевает, и я пользуюсь этим мгновением — резко дёргаюсь, вырываясь. Не оборачиваясь, почти бегу прочь от ворот, к редким деревьям у края территории Академии. Мне нужно скрыться в их тени, исчезнуть из поля зрения всех этих людей, которые только что видели мой позор. — Сап! — окликает он, но я не поворачиваюсь. Слёзы уже вовсю катятся по щекам, я не могу их удержать. В груди всё сжалось, дыхание становится коротким и поверхностным. Пытаюсь зацепиться взглядом за витражи, деревья, но мир вокруг плывёт, отказываясь возвращаться в норму. Рис догоняет меня уже возле деревьев, кладёт руку на плечо, но я сбрасываю её. — Нет… не… трогай… меня, — выдавливаю из себя, утыкаясь взглядом в пожухлую траву под ногами. Голос звучит чужо и надломленно. — Не смотри на меня. — Сап… Слышу её шаги по траве. Рис обходит меня, преграждая путь. Я вижу только её ботинки и край бордовой формы, но этого достаточно, чтобы ощутить её присутствие всем телом. Пытаюсь отвернуться, уйти в сторону, но она хватает меня за плечи, настойчиво удерживая на месте. Я задерживаю дыхание до боли в рёбрах, пытаясь силой воли остановить этот поток, но становится только хуже. Перед глазами вспыхивает белая пелена, реальность окончательно теряет резкость. На выдохе я окончательно ломаюсь. — Не смотри на меня! — срываюсь на хриплый, надрывный крик. — Уйди! Слышишь? Просто уйди! Я резко вскидываю руки, закрывая лицо ладонями, чувствуя, как меня бьёт крупная дрожь. Мне хочется провалиться сквозь землю, лишь бы прекратить это унижение. — Рис, отойди от него сейчас же! — Резкий, панический выкрик отца заставляет меня вздрогнуть ещё сильнее. Я слышу его тяжёлые шаги по траве. — Немедленно! — Нет! — твёрдо говорит Рис. Она даже не оборачивается на него, продолжая крепко держать меня за плечи. — Ему плохо, как я могу его бросить?! — Она снова переключает всё внимание на меня, полностью игнорируя протест моего отца. — Сап, посмотри на меня, — почти шёпотом просит она. — Ты должен дышать. Давай вместе: глубокий вдох… и медленный выдох. Слышишь меня? Я никуда не уйду. Он тихо ругается, но подходит к нам вплотную и настойчиво отодвигает Сол в сторону: — Сапиенс, дыши, — голос отца звучит хрипло и неестественно высоко. — Давай, как тебя учил менстидок. Не задерживай воздух, Сапиенс. Вдох-выдох. Тело не слушается, я качаю головой и снова пытаюсь отвернуться. Отец неожиданно обхватывает меня за плечи, удерживая, затем кладёт руки на мои запястья, пытаясь их опустить. — Н-нет, — истерика подкатывает с новой силой. — Не… надо… — Сап… пожалуйста, открой лицо, — очень мягко говорит он, и я позволяю ему опустить мои ладони, но всё так же продолжаю смотреть себе под ноги, весь трясясь: — Прости… кажется, я перегнул, — отец шумно выдыхает, и я слышу, как он неловко переминается с ноги на носок, не решаясь подойти ближе. — Я расстроился, что ты молчал о Бруте. Думал, что мы… что ты доверяешь нам всё. Не лучший мой выход, Сап. Неделя катится к Примусу под хвост, но срываться на тебе я не имел права. Извини. Я слушаю, что он говорит, концентрируясь на его тембре. Дыхание постепенно выравнивается, и слёзы наконец перестают течь. Невольно кусаю нижнюю губу и киваю, не решаясь поднять взгляд, но показывая, что услышал. — Посмотри на меня, — негромко просит отец. Я застываю, боясь столкнуться с его взглядом, но через силу заставляю себя подчиниться. Приподнимаю голову, и лишь спустя долгие секунды решаюсь встретиться с ним глазами. Лицо отца лишено и тени того гнева, которого я так опасался. Он смотрит на меня с теплотой, и я вижу, как в уголках его глаз проступают знакомые лучики морщинок. Напряжение, сковывавшее лёгкие, внезапно отпускает, и я наконец-то позволяю себе сделать полноценный выдох. — Я… — Отец не даёт мне закончить: вскидывает руку, и резко притягивает меня к себе. В его крепких объятиях я наконец позволяю себе окончательно обмякнуть. Осторожно кладу руки ему на спину, вцепляясь в плотную ткань пиджака, и мой взгляд невольно встречается с глазами Рис. Она стоит неподалёку, размазывая слёзы по раскрасневшимся щекам, но на её губах играет облегчённая улыбка. Заметив, что я смотрю на неё, она сияет ещё ярче. Делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие родным запахом дома и мастерской, и чувствую, как паника окончательно отступает, оставляя после себя лишь звонкую пустоту. Мы стоим так около минуты, прежде чем я мягко отстраняюсь. Отец не убирает ладонь с моего плеча. Его глаза блестят сильнее обычного, но он тепло улыбается и слегка разворачивается, вовлекая Рис в наше общее пространство. — Ну вы, ребята, даёте. Играли в молчунов целый год, — смеётся он, но смех короткий и нервный. — В последнее время Брут вёл себя почти прилично… ну, если это слово вообще к нему применимо, — Рис запинается, и её взгляд на мгновение задерживается на моём лице. Я вижу, как она едва заметно морщит нос, явно вспомнив тот случай с браслетом. Чеканю ей глазами: «Только попробуй». Сол ловит мой посыл мгновенно и, чуть сбившись, уводит разговор в сторону: — В общем, он переключился на своих, на факультет вигор. До нашего деканата их грызня редко долетает. К нам он открыто не лезет, разве что ядом брызжет при каждой встрече. Стою молча, глядя куда-то сквозь них. Внутри абсолютная тишина, словно после грозы. Эмоции выгорели дотла, оставив после себя лишь странную, звенящую пустоту, в которой голос Рис кажется далёким, неважным шумом. Это состояние должно пугать, но приносит облегчение: больше не нужно ничего чувствовать. Отец хмурится, медленно убирает руку с моего плеча и упирает ладони в бёдра. — Теперь не будет вообще. Он засветился сразу в двух делах, после такого ректор Солон вышвырнет его из Академии… если Брута вообще не посадят за непреднамеренное убийство, — отец чеканит слова, глядя перед собой, и только закончив фразу, осознаёт, что именно произнёс. Он резко замолкает, его глаза расширяются от ужаса перед собственной неосторожностью. — То есть… это лишь догадки. Просто мысли вслух. Забудьте. Но Рис большего и не нужно. Она буквально впитывает каждое слово, и я вижу, как за её золотистыми глазами начинается лихорадочный процесс. Информация о смерти Амали и краже артефакта, которую мы только что обсуждали в музее, сложилась для неё в одну взрывоопасную картину. — Значит, Брут и его компания всё-таки замешаны? — Рис едва не подпрыгивает на месте. — Я так и знала! — Тише! — Отец резко прерывает её, поднимая ладони в предупреждающем жесте. — Вы оба. Это не тема для обсуждения на улице. Раз уж я проговорился, держите это при себе. Если хоть одна живая душа узнает об этом раньше официального заявления — у нас всех будут огромные проблемы. Понятно? — Он переводит испытывающий взгляд с лица подруги на моё, ожидая, когда его слова окончательно впитаются. Мы с Сол отзываемся мгновенно и безмолвно: я подтверждаю коротким кивком, а она принимается мелко и торопливо трясти головой, стараясь выглядеть максимально убедительной. — Мы никому не скажем, кир Фабер! Обещаем! — Вот и отлично… Чёрт, мне нужно в дом Круделлов. — Смотрит на наручные часы и тихо ругается. Его лицо тут же выражает беспокойство. — Сап, ты доберёшься до дома? Или ты, Рис, тоже едешь? — Мне нужно вернуться, — Сол тяжело вздыхает и виновато кривит губы. — Я и так бросила пост без разрешения, мне точно прилетит от куратора. Сап, — она внимательно вглядывается в мое лицо, — я приду к тебе вечером, как только освобожусь. Хорошо? — Всё нормально, — отвечаю сипло. — Я смогу добраться до дома. Отец быстро обнимает меня и отходит на пару шагов: — Ну всё, мне нужно идти. Не знаю, когда мы с матушкой вернёмся. Побудешь сегодня с Сапом, Рис? — Я обязательно буду, — кивает она отцу, игнорируя мой тяжелый вздох. Я хочу сказать, что мне лучше побыть в тишине, но понимаю: никто меня не послушает, особенно после срыва. Отец ободряюще улыбается нам двоим и буквально вприпрыжку бежит обратно к Академии, а точнее к автоматону хонорцев. Мы провожаем его взглядом пару секунд, после чего я перевожу взгляд на подругу. Рис тяжело выдыхает, но продолжает улыбаться, её бордовая форма слегка помята, а в золотистых глазах ещё есть остаточное беспокойство. Я же ощущаю буквально ничего. Абсолютная пустота, за которой смерть Алиенума, разочарование отца и препарирующий взгляд Виктории Нокс мгновенно становятся незначительными, мелкими. Словно между мной и миром наконец выросла та самая стена, которую я безуспешно пытался возвести с самого утра. Больше нет дрожи, нет липкого страха. Я смотрю на подругу в упор. Она замечает это и её улыбка медленно угасает. Рис замирает, всматриваясь в моё лицо, и я вижу, как в её зрачках отражается мой собственный взгляд — застывший, холодный и бесконечно далёкий. — Сап… — Твоя мать не даст тебе остаться у нас ночевать, — перебиваю я, глядя мимо неё. Голос звучит ровно и сухо, отсекая любые попытки вернуться к теме моего срыва. Рис фыркает, сбитая с толку этой внезапной сменой темы, и сердито скрещивает руки на груди. Но я вижу, что мой маневр сработал: беспокойство в её глазах сменяется привычным упрямством. — Пусть попробует мне запретить — я тогда вообще сбегу из дома. — Да? И где же ты будешь жить? — поднимаю бровь. — У вас, конечно, — она пожимает плечами, но всё же отводит взгляд, рассматривая двор Академии. — Твои родители меня приютят. Они, в отличие от некоторых, всегда мне рады. — Чтобы кир Сол окончательно решила, что у нас тайное венчание? — Уголок моего рта слегка дёргается, стоит мне представить лицо этой гарпии. Рис заливисто смеётся, запрокидывая голову.

***

Подхожу к двери дома, пальцы нащупывают в кармане знакомую грань ключа-корнокопии; одно короткое касание, и замок отзывается едва слышным щелчком. Толкаю дверь, позволяя ей широко распахнуться. Дом встречает тишиной… и пустотой. Бросаю сумку на пол прямо в прихожей, сбрасываю ботинки и, ведомый какой-то странной инерцией, направляюсь прямиком на кухню. Там меня встречает утренний хаос, который мы так и не успели разобрать. На столешницах всё ещё видны следы спешного завтрака, а в раковине громоздится гора посуды. Обугленные блины уже давно в мусорном ведре, но всё остальное — пятна, крошки и грязная утварь — осталось, напоминая о том, как резко оборвалось моё спокойное утро. Надо убраться. Мне нужно занять руки чем-то механическим, чтобы утихомирить рой мыслей в голове. Уборка подходит идеально. Я скидываю пиджак на спинку стула и решительно засучиваю рукава. Сгребаю посуду в раковину, открываю кран на максимум: горячая вода с шумом бьет в дно, обдавая меня паром. Замираю на мгновение, опершись на столешницу и глядя, как поднимается белая пена. В тишине пустой кухни первая мысль, которая приходит в голову — Виктория Нокс. Эта её манера держаться, ледяной голос, взгляд, пробирающий до костей. Я понимаю, что эта женщина прочно обосновалась в моих мыслях, и выселить её оттуда не удастся, пока всё не закончится. Беру губку, щедро лью мыло и принимаюсь за дело, скрупулезно оттирая первую тарелку до характерного скрипа. Никогда раньше я не сталкивался с подобными… людьми. Теперь, в спокойной обстановке, прикидываю её возраст по форме черепа, овалу лица, мимическим морщинам, коих почти нет, и шее. Руки она прячет за перчатками. Двадцать пять. Максимум — двадцать семь. Надзиратель в двадцать пять. Это не просто талант, это агрессивная, целенаправленная экспансия. Усмехаюсь, качая головой: теперь понятно, почему многие бесятся. Командиры, хонорцы со стажем — все. Она моложе их, а по званию выше. Тру тарелку, смотрю на мыльную воду. Харланд примерно такого же возраста. Ему на вид лет тридцать. И он единственный, кто с ней нормально работает. Остальные зубы скалят за спиной. Мысли плавно переходят к допросу. Это был шедевр психологического давления и профессионализма. Вопросы она задавала быстро, меняла резко темы, и у неё даже получилось выбить меня из колеи с домом Пальпо. Трюк был филигранным: она ударила в самое слабое место, в зону неизвестности, чтобы спровоцировать спонтанный выброс эмоций и тут же задать действительно интересующий её вопрос. Очень умно. Моя улыбка становится шире. Но все её трюки на меня не работают. Я слишком хорошо знаю методы хонорцев, как бы она их ни модифицировала. Кладу чистую тарелку в сушилку, беру следующую. Брут. Я удовлетворённо выдыхаю. Этот ублюдок заслужил всё, что с ним произойдёт. Будет идеально, если его признают виновным по двум преступлениям. А если нет… то хотя бы по краже артефакта. Тут ему не отвертеться, слишком явный энергетический след, как бы Виктория ни сомневалась. Как услужливо подсказал Харланд, её мнение не решающее. Но самое главное — его в любом случае исключат из Академии. Ублюдку придётся искать другое место учёбы и, вероятно, переехать в другой город. Я широко улыбаюсь, осознавая, что этого придурка больше не будет в моей жизни. И Амали тоже. Внезапный, сухой смех вырывается из горла. Смеюсь в голос, запрокидывая голову, чувствуя, как внутри разливается ядовитое удовлетворение. Этот звук кажется чужим в пустом доме, почти безумным, и я резко обрываю себя, едва не выронив тарелку. Амали мертва. Осознавать это, с другой стороны, странно. Я больше никогда её не увижу… Тёплая вода бежит по рукам, и воспоминание, которое я так старательно вычёркивал из памяти, само всплывает в голове. Мне шесть лет. Третий год в людус — период, когда одиночество только начинало становиться привычным. Одни дети казались мне скучными, другие просто не замечали тихого мальчика, который слишком быстро решал задания и слишком редко первым заговаривал. Идёт скучный урок вычислений. Моя тетрадь уже заполнена ровными столбиками цифр, и мне больше нечем заняться, кроме как наблюдать за Амали. Чем я занимался какое-то время, испытывая к ней нелепую симпатию. Она была умнее других сверстников и очень красивой в моих глазах. Её тёмные волнистые волосы собраны в аккуратный хвост, но моё внимание приковано к её лицу. Она забавно морщит нос и хмурится, когда решение не даётся, а её живая мимика выдаёт каждую тень сомнения. Новухом упорно сражается с уравнением, едва слышно бормоча себе под нос правила, но результат всё равно ускользает. Я вижу, как она заходит в тупик, как нервно подрагивают её пальцы, сжимающие графит. Именно тогда, ведомый глупым порывом, я решаю нарушить своё добровольное изгнание и помочь ей. Просто потому что она мне нравилась. — Я могу… подсказать, — шепчу я, чувствуя, как кончики ушей начинают гореть. Амали вскидывает голову, и я вижу её удивленное лицо. — Ты что-то сказал? — переспрашивает она, приподнимая бровь. — Уравнение. Я знаю, какой там ответ, — выдавливаю я, указывая на её исчерканную страницу, где цифры тонули в кляксах. — О, правда? — она тут же оживляется, и в её глазах вспыхивает интерес. — Говори, что у тебя вышло, я просто перепишу. Куратор скоро пойдёт проверять ряды. — Пять. Но там есть одна хитрость в делении, если хочешь, я объясню, почему так получается… — Не надо, — обрывает она, уже вписывая цифру размашистым почерком. — Я и так правила знаю, просто сегодня голова совсем не тем забита. — Она хмыкает и снова утыкается в тетрадь, мгновенно теряя ко мне всякий интерес. В тот же вечер я, сгорая от непривычного косноязычия, доверился матушке. В шесть лет кажется, что родители знают какой-то универсальный секрет счастья. Я признался, что одна девочка мне очень нравится и я отчаянно хочу с ней дружить, но боюсь показаться глупым. Матушка тогда лишь мягко улыбнулась и дала совет, который на долгие годы стал моим личным проклятием: «Просто будь честным, Сап. Подойди и скажи ей всё как есть». Я послушался. О, если бы я только знал, какую цену придётся заплатить за эту искренность. Следующие дни превратились в бесконечное ожидание. Я высматривал её в коридорах, выжидая момент, когда она останется одна. Время тянулось бесконечно: возможно, прошло два дня, а может, и вся неделя. И вот, наконец, случай представился. На перемене я заметил Амали в дальнем конце коридора. Она стояла у окна, отрешённо листая учебник, и рядом не было никого из её привычной свиты. Горло сдавило комом, но я, ведомый слепой надеждой, заставил себя подойти. — Чего тебе? — Она поднимает голову, и её взгляд — холодный, оценивающий — заставляет меня замереть на полуслове. В нём нет ни капли того тепла, которое я рисовал в своём воображении. — Я… — Горло сдавливает спазмом, я делаю короткий, судорожный вдох и всё же заставляю себя сказать: — Ты мне нравишься. Очень. Я хочу… я хочу с тобой дружить. Она смотрит на меня несколько секунд, которые растягиваются в вечность. Я слышу собственное сердцебиение — глухое, паническое. И вдруг уголок её губ дёргается, искажая её красивое лицо. — Дружить? — переспрашивает она. Её улыбка становится шире, но в ней нет радости, только высокомерие. — Со мной? Я медленно киваю, чувствуя, как щёки вспыхивают невыносимым жаром. В этот момент я чувствую себя абсолютно прозрачным и беззащитным. Амали заливисто смеётся, и этот звук бьёт меня под дых сильнее любого кулака. Она качает головой, словно я только что рассказал ей глупую шутку. — Слушай, у нас не может быть ничего общего. Совсем. Ты понимаешь? — Она замолкает на секунду, подбирая слова, которые ранят точнее всего. — Мои друзья… они просто не поймут. Они засмеют меня, если узнают, что я общаюсь с кем-то вроде тебя. Вроде тебя. Выныриваю из воспоминаний и понимаю, что застыл у раковины, бессмысленно глядя на струю воды. Я медленно ополаскиваю тарелку, ставлю её в сушилку, стараясь сосредоточиться на скрипе чистого фарфора. Эта фраза, произнесённая её звонким детским голосом, выжгла клеймо прямо в памяти и поставила крест на моей попытке хоть как-то общаться со своими сверстниками. После того дня мы больше не обменялись ни словом. В людус она просто меня игнорировала, а я продолжал украдкой наблюдать за ней, ненавидя себя за эту никчёмную, неумирающую симпатию. Всё изменилось через три года, когда были вывешены итоговые баллы перед переходом в альтум. Моё имя стояло первой строчкой. Её — на позицию ниже. Я нашёл её в коридоре: она стояла, уткнувшись лицом в плечо одной из своих подружек, всхлипывая, что мать её убьёт за такой позор. Вместо сочувствия я ощутил лишь колючее, ядовитое торжество. Я подошёл ближе и негромко, глядя на её макушку, бросил: «Не переживай, Амали. Твоя мама наверняка оценит стабильность: у тебя просто не может быть ничего общего с лидерами. Это ведь вопрос статуса, верно? Видимо, твой статус — всегда быть в тени кого-то вроде меня». Она замерла, и когда подняла голову, в её глазах, красных от слёз, я увидел такую концентрированную ненависть, что мне на миг стало не по себе. В ту секунду, когда я упивался своей местью, я сам подписал себе приговор. С переходом в альтум начался настоящий ад. Встряхиваю голову, не желая вспоминать тот ужас, творившийся в альтум. Домываю посуду на автомате, почти не осознавая движений — руки сами знают, что делать. Расставляю всё по местам, бросаю взгляд на чистую столешницу и, подхватив пиджак и сумку, ухожу с кухни. Поднимаясь по лестнице, я чувствую, как каждое движение даётся с трудом, но ещё тяжелее давит осознание собственного провала. Злость на самого себя закипает внутри: я не смог удержать лицо перед ректором, позволил панике взять верх. А то, что произошло потом… Отец и Рис стали свидетелями моей минутной слабости, и от этого липкого стыда хочется забиться в самый дальний угол. Столько лет тренировок, столько выстроенных стен — и всё рассыпалось в прах из-за одного допроса. Моё тело и эмоции снова предали меня, оказавшись сильнее воли. Толкаю дверь своей комнаты; она отвечает мне коротким, жалобным скрипом. В голове мелькает ленивая мысль о масле и петлях, но она тут же гаснет, не найдя отклика. Я выжат. Две ночи без сна превратили мысли в мутную взвесь. Тяжело опускаюсь за стол, даю себе минуту просто посидеть в тишине. Рука привычно тянется к ящику, вынимая чертежи «Скриптора». Может, работа над проектом поможет вернуть контроль? Пытаюсь всмотреться в линии, беру графит, но сосредоточенность утекает сквозь пальцы. Веки становятся невыносимо тяжёлыми, а линии на бумаге начинают жить своей жизнью, переплетаясь в причудливые узоры. Я борюсь, кусаю губы, пытаюсь встряхнуться, но темнота за краем сознания оказывается сильнее. Вокруг непонятная суматоха, шум, будто кто-то кричит, что-то взрывается, а стены комнаты плывут, теряя форму. Я смотрю в чьё-то лицо — знакомое и незнакомое одновременно. Пытаюсь всмотреться в черты, но они ускользают, становятся всё более размытыми. Поднимаю взгляд и вижу голубые глаза. Те самые. — Всё будет хорошо, милый. Я тебя найду… обязательно, слышишь? Я тебя найду. Свет гаснет мгновенно, и реальность проваливается в тьму. Голубое сияние глаз вытесняется знакомой холодной серостью, которая заполняет всё поле зрения, а затем бесследно растворяется в небытии. На краткий миг я остаюсь один в этой пустоте, пока над головой с сухим щелчком не вспыхивает энергетический фонарь. Холодный свет выхватывает из темноты очертания комнаты: я снова сижу на том же стуле в допросной Хонориума. Женская фигура, скрытая в тени, плавно подаётся вперёд, и луч света падает на её лицо. Виктория. Нокс смотрит на меня не мигая. Её зрачки пульсируют в такт мерцающему фонарю, а на бледном лице застыла спокойная, уверенная улыбка. — Вы ведь рассказали мне не всё, не так ли, кир Фабер? — Я сказал всё, что знаю. — Кровь отливает от лица. Надзиратель наклоняется ко мне ближе, оставляя неприлично мало расстояния между нами. Её улыбка становится шире: — Ты врёшь, — тихо шепчет она. Я вскакиваю и начинаю пятиться. Нокс не шевелится, только продолжает смотреть на меня, улыбаясь уже неестественно широко. — Далеко не убежишь. Особенно от себя, Сапиенс, — голос звучит одновременно у меня в голове и из углов комнаты. Я не свожу глаз с её застывшего за столом чёрного силуэта. Нащупав позади холодную ручку, рывком открываю дверь и выхожу, пятясь. Дверь закрывается перед носом с мягким щелчком и исчезает, оставляя меня посреди незнакомого сада. Над головой пасмурное небо, а под ногами густой туман и мокрая неприятная трава. Вокруг никого. Пытаясь отступить, спотыкаюсь о невидимую кочку. Руки бесполезно рассекают воздух, и я с размаху падаю на спину, ощущая лопатками не сырую землю, а что-то странное, мягкое и одновременно плотное. В ужасе перекатываюсь на бок, поворачиваю голову и замираю: прямо передо мной — лицо. Амали. Она кажется частью этого жуткого места: земля медленно забирает её себе, а трава прорастает сквозь безжизненную плоть. Её кожа, напоминающая хрупкий фарфор или матовое стекло, испещрена сеткой тёмных, почти угольных вен. Под затылком растекается густое багровое пятно. Пронзительный звон в ушах нарастает, переходя в невыносимый гул, а грудь сдавливает тисками паники. Я хочу отшатнуться, закричать, но тело не слушается, превратившись в свинец. Наши взгляды встретились, когда её глаза внезапно распахнулись — пустые и неподвижные. С сухим, пугающим скрежетом её челюсть опустилась, и мертвые губы вытолкнули слова: — Ты ведь этого хотел, Сап? Брут исчезнет навсегда. Теперь никто не помешает тебе упиваться своей правильностью, пока ты медленно гниёшь изнутри в своём мнимом совершенстве. Вырываюсь из кошмара с хриплым, рваным вздохом. Тело прошибает ледяной пот, а в ушах стоит такой гул, будто я только что стоял под работающим двигателем плауструма. Открываю глаза, но реальность кажется слишком плоской и блёклой; во рту неприятный кислый вкус, мышцы сводит судорогой от пережитого во сне падения. Требуется несколько секунд, чтобы осознать: это моя комната. В ней темно, и воздух кажется липким, тяжёлым. Я медленно, превозмогая тошноту, поворачиваю голову… и снова вижу лицо. Амали. Подскакиваю, но ножки стула с противным скрежетом врезаются в щель между половицами. Равновесие мгновенно теряется, и я с размаху падаю назад. От удара копчиком в позвоночник стреляет резкая боль, я невольно морщусь, но продолжаю ошалело пялиться на темный силуэт, застывший в комнате. Граница между реальностью и жутким сном кажется окончательно разрушенной. Дыхание мгновенно сбивается, сердце колотится в рёбра с такой силой, что каждый удар отдаётся тупой, пульсирующей болью в висках. Мне хочется закричать, позвать на помощь, но горло перехвачено спазмом, и я не могу издать ни звука. Смотрю на тёмную фигуру, и моё зрение отказывается фокусироваться, превращая очертания в зловещее пятно, которое вот-вот потянется ко мне костлявыми пальцами Амали. — Сап? Ты в порядке? — Фигура подается вперед, и я узнаю встревоженный голос. Моргаю несколько раз и вижу перед собой Рис в бордовой форме Академии. Она стоит в проёме, сжимая лямку сумки. Глаза широко распахнуты, брови приподняты, а губы сложены буквой «о». Шумно выдыхаю, чувствуя, как напряжение медленно покидает мышцы, и ложусь на спину. Глухой стук брошенной на пол сумки отдается в ушах, и уже через мгновение Рис нависает надо мной. Её лицо оказывается совсем близко, а золотистые глаза беспокойно мечутся. — С тобой всё хорошо? — шепотом переспрашивает она. — Ты так кричал во сне… Не ушибся, когда упал? — Нет, — отвечаю, но решаю уточнить: — Всё в порядке, просто кошмар приснился. Рис замирает на пару секунд, вглядываясь в моё лицо, словно пытается нащупать границы дозволенного. Она медленно опускается на корточки рядом. Её рука зависает в воздухе — осторожное, почти робкое движение. Я не шевелюсь, позволяя ей этот жест, просто наблюдаю за тем, как в её золотистых глазах мелькает нерешительность. Наконец она решается и мягко кладёт ладонь мне на лоб. Её пальцы кажутся обжигающе холодными, и я невольно прикрываю глаза — всего на мгновение, позволяя этой прохладе немного утихомирить болезненную пульсацию в висках. — Всё в порядке, хватит меня лапать, — произношу я неожиданно мягко. Рис хмурится, но руку убирает. Вместо того чтобы отстраниться, она коротким, почти машинальным жестом поправляет мои растрёпанные волосы, а затем переносит ладонь на плечо, сжимая. — Нет, Сап, не в порядке. Ты теплее обычного, а для твоего ядра это паршивый знак. Ты же знаешь, как это работает при перегрузках. — Ты только что с улицы, Сол, у тебя руки как ледышки, — огрызаюсь, упрямо глядя в потолок и стараясь игнорировать тревогу в её голосе. — Обычная разница температур. — Всё равно. Ты не в порядке, — упрямо повторяет она. — Да и кто вообще останется в норме после такого дня? Сначала Академия, потом допрос, теперь кошмар… Я коротко, безрадостно усмехаюсь и едва заметно пожимаю плечами: — Я. Рис фыркает, на её губах на мгновение вспыхивает привычная насмешливая улыбка, но тут же гаснет, оставляя после себя лишь серьёзность. Она чуть наклоняет голову, ловя мой взгляд. — Расскажешь? Тяжело вздыхаю и сажусь. Рис убирает руку с моего плеча, но не отстраняется, наоборот усаживается удобнее, глядя мне прямо в глаза. Её лицо оказывается слишком близко, я чувствую едва уловимый аромат её масляных духов и тепло. Чтобы не смущать её такой внезапной близостью и самому не чувствовать странный дискомфорт, я чуть откидываюсь назад, увеличивая дистанцию. Смотрю на свои колени, обдумывая, насколько я готов открыться. В голове всё ещё стоит гул, а перед глазами бледная кожа Амали. Колеблюсь пару мгновений, но мягкий взгляд Сол заставляет меня сдаться. Я поднимаю голову. — Мне снилась Амали. Рис замирает. Её пальцы, покоившиеся на коленях, судорожно сцепляются в замок. Она не перебивает, только смотрит на меня с такой концентрацией, будто от моих слов зависит что-то жизненно важное. — Она… лежала в саду. Мёртвая. Я споткнулся и упал прямо на неё… увидел её лицо… глаза. — Я сглатываю горький ком в горле. — Это было так реально, Сол. Словно я до сих пор чувствую холод её кожи под своими пальцами. Я издаю протяжный, измученный вздох и отворачиваюсь, фиксируя взгляд на опрокинутом стуле. — Тебе жаль её? — тихо спрашивает Рис. Её голос звучит почти шёпотом, и в нём слышится странная интонация. Хороший вопрос. Жаль ли мне её на самом деле? Новухом сама подписала себе приговор, когда позволила Бруту и его компании стать частью своей жизни. Это всё равно что взять нестабильную корнокопию с треснувшим корпусом и трясти её, надеясь, что она не взорвется прямо в руках. Она знала, с кем играет. — Не знаю, — Нет, чёрт возьми, пусть хоть сгниёт в том саду! Сол смотрит на меня ещё несколько секунд, затем медленно кивает. Её золотистые растрёпанные волосы чуть шевелятся от лёгкого кивка. Она долго молчит, а затем внезапно опускает взгляд и торопливым, почти робким жестом убирает непослушный локон за ухо. На её щеках проступает едва заметный румянец. — Что? — хмурюсь я, совершенно не понимая её внезапного смущения. — Я сказал что-то странное? Она резко поднимает на меня глаза, и её брови складываются домиком, придавая лицу почти детское выражение. — Я… — она запинается и тут же замолкает, сильно закусывая губу. Я терпеливо жду, пока она решится продолжить: — Я не хочу лезть тебе в душу, Сап. Правда. Просто… скажи, ты почувствовал что-то ещё? Ну, когда узнал, что Амали больше нет? Ты… ты расстроился? Я хмурюсь ещё больше: — Перефразируй, я не понимаю вопрос. — Я действительно не понимаю, к чему она клонит. Она тяжело вздыхает, заламывает пальцы и смотрит в сторону, избегая моего взгляда. — Вспыхнули ли старые чувства к ней, когда ты узнал, что её теперь нет? — быстро спрашивает она, будто боится передумать или что я её одёрну. — Ну… Та симпатия, которую ты всё никак не мог окончательно подавить? Ты ведь… ты ведь долго не мог её забыть. Я смотрю на неё, почти не моргая, мои брови медленно ползут вверх. Какой странный, почти глупый вопрос. И с чего вдруг ей это стало так интересно именно сейчас? — Вопрос, мягко сказать, странный, — комментирую я, не отводя взгляда. — Почему ты вообще об этом думаешь? В Рис снова словно проснулась та самая любопытная девчонка, которая хочет знать всё: что у меня в чертежах, что в тарелке и что на сердце. Я привык к этому, но сейчас её настойчивость кажется излишней. Я непроизвольно кривлюсь, вспоминая свои детские наивные мечты. Рис замечает это и смущается ещё больше. Она закусывает губу и снова опускает взгляд на свои пальцы. — Прости, — тихо говорит она. — Можешь не отвечать. Я просто… ляпнула не подумав. — Я отвечу. — Снова смотрю на свои колени, обдумывая слова. — И ответ — нет. Старые чувства не вспыхнули, Сол. И я не расстроился. Она травила меня семь лет через Брута, как ты думаешь, испытываю ли я к ней симпатию? Я снова сегодня подумал о том, каким же идиотом я был, когда пытался с ней дружить. — Ты никогда не был идиотом, — тут же откликается она, скрещивая руки на груди. На её губах на мгновение вспыхивает слабая улыбка. Она прикусывает губу, будто сомневаясь. — А что насчёт Амали… знаешь, я иногда даже хотела, чтобы Примус наказал её за то, что она делала. Особенно в альтум. То, как она натравила на тебя Брута… — Я не хочу это обсуждать, — резко перебиваю её. Рис тут же замолкает и бросает на меня виноватый взгляд. Я вздыхаю и добавляю уже мягче: — Это было, и уже ничего не изменить. Но вспоминать об этом я не хочу. Особенно сегодня. — Ты прав, прости, — вздыхает подруга, тяжелее обычного наваливаясь на руку. — Я опять пытаюсь вскрыть твою скорлупу. Мы затихаем. В пустом доме тишина кажется почти осязаемой. За окном густые сумерки, типичные для Ауреи. Часы в холле бьют семь. Родители навряд ли вернутся сегодня. — Твоя мать знает, что ты здесь? — Нет, — отвечает Рис и коротко смеётся. — А зачем? Она устроит истерику. — Рис, — смотрю на неё прямо. — Ты должна сказать. — Почему я должна ей докладывать? — Рис вскидывает голову, в её глазах вспыхивает привычный протест. — Она тебя терпеть не может. Если я скажу, что я у тебя, она устроит грандиозный скандал. — Потому что она твоя мать, Рис. А в саду нашли труп студентки. Если она обнаружит, что тебя нет дома, она поднимет на уши не только все патрули в округе, но и весь Хонориум. Ты этого хочешь? Сол кривится, будто проглотила кислую ягоду, и лезет в сумку: — Ты, как всегда, невыносимо прав. — Она достает помятый листок, огрызок графита и трещалку-воробья. — И что мне ей написать? «Мам, я сегодня не приду, останусь у Сапа. Обсуждаем убийства и гниющие трупы. А, и кстати, мы дома одни, не скучай»?». Как думаешь, через сколько секунд она вынесет эту дверь ногой? Я невольно фыркаю, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. Качаю головой, поражаясь её способности шутить даже в такой момент. Если она отправит нечто подобное, её родительница возникнет на пороге быстрее, чем её «воробей» успеет скрыться из виду, и тогда от нашей двери — и от меня самого — останутся одни щепки. — Давай серьёзно, без подколов и игры на её страхе. — Ты просто не представляешь, как часто она спрашивает, есть ли между нами что-то. — Представляю, — киваю. — Но это не значит, что ты должна подогревать это. Напиши… напиши, что осталась у кого-то из своих подруг. Кто из них живёт ближе всего ко мне? — Ты до сих пор даже не запомнил, как их зовут, — смеётся Сол. Я пожимаю плечами. Для меня это бессмысленная информация. — Хорошо, сейчас напишу. Это занимает минуту. Она цепляет записку к воробью, встаёт, открывает окно и выпускает из рук. Она провожает воробья взглядом, пока тот не растворяется в ночном небе, и резко разворачивается ко мне. На её лице расцветает та самая улыбка, которая обычно не предвещает ничего спокойного: — Ну что, подружка, какие планы? Занятия отменили, комендантский час нам не писан. Мы официально свободны до утра. — Сейчас что-нибудь придумаем, — улыбаюсь в ответ.