«Аполло»

Стою я, значит, в паре метров от Русича, в руке кусок трубы зажат — увесистый такой аргумент, если приложить, то сразу жмурик. Сердце в груди чечетку бьет, думал, на всю улицу слышно, как мотор колотит. Ждем отмашки от Лии. Она там в арке затихарилась, а у меня в башке че-то промелькнуло: «Нахрена мы в это вписались? Лийка — девка, Кислый вообще вечно в херню про мотивацию и силу городит, а мы бар идти громить собрались». Но глянул на Руслана — и всё, отрезало. У него в шарах такой азарт горел, так он этой темой заражал, что хотелось не просто кабак этот разнести, а вообще весь мир в труху перетереть. У меня, походу, тоже зенки вспыхнули, как у бешеного пса в подворотне. — Погнали! — Руслан выдохнул. Костян не долго думая кирпич в витрину — нна! Звук — чистый кайф, как будто лед на Неве разом лопнул. И всё, тишина в баре закончилась, начался визг. Залетаем. В нос сразу шибануло: дурь дорогая, кальяны, вонь какая-то сладкая. Внутри всё вылизано, новенькое, блестит. Будто эти черти уже победу празднуют, что наш город под себя подмяли. Диваны кожаные, рожи отожранные, зеркала повсюду. Смотрят на нас, рты разинули. Один мажор в розовой шмотке так с куском мяса на вилке и застыл, обтекает. — Всем лежать, мрази! — я гаркнул так, что горло засаднило. — Лицом в пол, петухи! Ждать, пока они там раздуплятся, я не стал. Со всей дури трубой по столу — стекло в щепки, брызнуло во все стороны. Сразу дошло до них, что сейчас бить будут. Весь город знал, что рано или поздно мы придем, просто до последнего надеялись, что пронесет. И тут пошла жара. Пацаны как по маслу работали. Костян с мелкими мебель в хлам превращали, Руслан на стойку запрыгнул и битой по элитке прошелся. Бутылки — чпок, чпок, чпок! Всякие там Гленфиддики-Хеннесси под ноги потекли, жижа липкая, вонючая. Вдруг из-за столба вылетает костолом их охранный. Шкаф здоровый, шея реально шире моей головы. Потянулся к кобуре, я уже подумал: «Ну всё, приплыли, сейчас дырок в нас наковыряет». — Кислый! — ору. А Дима уже нарисовался. Я его таким никогда не видел. Обычно он тихий, в себе весь, а тут... не человек, а выкидуха заточенная. Ни крика, ни лишних движений. Появился у этого шкафа за спиной и четко так в шею прописал. Охранник хрюкнул и мордой в стойку впечатался, юшку пустил по дереву. Дима на руки свои глянул, потом на меня. Глаза пустые, аж мороз по коже. Это не Кислый был. Это БТО в чистом виде, машина. Тут какой-то кавказец из гостей подскочил, стул схватил, на Костяна прет. — Ах ты сука! — я трубу перехватил и наотмашь зарядил. В плечо попал. Хрустнуло знатно, пацан взвыл и на бок завалился. И тут меня такой кайф пробил, дикий какой-то. Вот она, правда! Нет ни мусоров, ни законов, есть только мы и этот страх в их глазах. Шум, гам, стекло бьется, телки под столами визжат. Дым от кальянов с пылью перемешался, дышать нечем. — Хорош! — Руслан крикнул. — Добиваем технику! Телевизоры полыхнули искрами. И тут слышу — Лия из арки свистит. Три коротких, резких. Мусора на хвосте. Пора рвать когти. — Легавые! Рвем когти, пацаны! — я так рявкнул, что в груди аж кольнуло, будто движок перегрелся. Ломанулись к выходам на всех парах. Пролетал мимо зеркала и мельком зыкнул на себя: рожа в гари, зенки дикие, куртка вся в чужой юшке. Мелькнула, короче, мысль: «А то ли я вообще творю?», но тут же сам себе ответил — «Да, всё ровно». Выскочили на улицу, холодный воздух в легкие как наждаком шибанул. Сирены уже за углом завывали, близко, сука. Рассыпались по дворам, как тараканы, фиг поймаешь. Лечу за Димой и Лийкой, слышу, как за спиной тачки мусорские тормозят, двери хлопают, крики начались. Занырнули в подвал, который заранее присмотрели. Темнота, воняет сыростью, дышать тяжело. Лийку трясет, в стену вжалась. Дима просто в никуда пялится и кулаки платком обтирает, спокойный такой, аж бесит. — Ну че, Кислый, — выдохнул я, пытаясь руки унять, а то ходуном ходят. — Че, попрактиковались? Он промолчал. Только глаза в темноте блеснули так, что я сразу просек: всё, старой банде хана. Мосты сожжены, назад дороги нет. Сидим в этом гадюшнике, слышим, как наверху дверями хлопают, псы лают. Надо затихариться минимум на час. Лийка вообще никакая, будто сейчас в обморок брякнется. Когда она в парке мужика завалила, так не тряслась, как сейчас. Но я решил помалкивать, не время для расспросов. Забились в самый угол за ржавые трубы. Сверху через щелку окна мигалки красным и синим долбят — дискотека, блин. Слышно, как ботинки ментовские прямо над головами по асфальту чеканят. Тишина такая, что слышу, как у девки зубы стучат. Сидит, руками себя обхватила, глаза — как два дупла. Вот чё она так мандражует? Из-за терпил тех или из-за того, что на нары загремим до конца жизни? Вытер пот рукавом. Адреналин начал отпускать, и такая гнилая дрожь пошла по телу. Руки трясутся — пришлось кулаки сжать. То, что я там, в баре, чувствовал... это вообще никакими словами не передать, просто дикий приход. — Ну чё... — выдавил из себя шепотом, а голос как дверь несмазанная скрипит. — Прикурить-то дали знатно. Видали харю того бармена? У него зенки чуть на пол не выпали, когда Русь стойку крошить начал. Попробовал поржать, чтоб обстановку разрядить, но вышло как-то убого и стремно. Дима, на ящике сидевший, даже не шелохнулся. Зубами узел на окровавленном платке затягивает. — Заткнись, Лёха, — бросил он, не поднимая головы. Голос ровный, как у мертвеца. — Слушай, че снаружи. — Да ладно тебе, Кислый, — зашептал я громче, че-то меня понесло на поболтать от страха. — Чисто же сработали! Лийка, слышь? Ты вообще красава, свистнула вовремя. Если б не ты, нас бы там прямо в том замесе и упаковали. Она на меня голову повернула, но взгляд пустой, будто сквозь меня видит то, что в баре осталось. — Лёш... — голос сорвался. — Там пацан был... в светлой рубашке. Дима его так приложил... Он живой хоть? Я замялся. Видел я того пацанчика — типичный домашний мамин сынок, латынь зубрит, какао пьет. — Живой, че ему будет, — буркнул я. — Нос подлатают и пойдет дальше. Это война, Лий, тут сопли не жуют. Дима голову вскинул, глаза недобро так сверкнули. — Это не война, — отрезал он. — Это чистка. И если ты, Лёха, будешь ржать как гиена, быстро спечешься. Видел, как они на нас смотрели? — Ну, со страхом, — жму плечами. — Нет, — Дима подался вперед, лицо в свете мигалок. — Как на чуму. И это правильно. Мы для них — системный сбой. Мы — Mad Crowd. Мы не пацаны с района, мы — стихийное бедствие. Лийка лицо руками закрыла, затряслась. Накрыло девку, короче. Хотел подойти, приобнять, но Кислый руку выставил — типа не лезь. — Не трогай её, — тихо говорит. — Ей надо понять, куда она вписалась. Дениса нет, Лия. И сказок его нет. Только мы. Наверху шины взвизгнули — свалила одна тачка. Но шаги еще слышны. Пёс где-то вдалеке заливается. — Слышь, Кислый... — я замялся. — А если реально вычислят? По камерам там... Русич говорил, мы тени, но тени столько стекол не бьют. Дима оскалился, не по-доброму так. — Если вычислят — значит, хреновые мы тени. Но сегодня мы всем показали, что Питер — это не только атмосферные посиделки на крыше, это еще и мы. Я завалил. Слова Димы про чистку в этом подвале звучали совсем жутко. Глянул на куртку — там пятно темное запеклось. Кровь того кавказца или соус какой? — Знаешь, — прошептал я в темноту. — Казалось, мы как в кино типа «Бойцовского клуба». А сейчас... сейчас чую, что мы просто кукухой поехали. Дима промолчал. Снова начал с платком возиться, а Лийка так и сидит, закрывшись. Сидели и ждали, когда снаружи всё стихнет, хотя знали — теперь Питер про нас долго не забудет. И тут — вот те на! Сверху в железную дверь подвала кто-то как бахнет! Ручку дергают. «Менты?» — пронеслось в башке. Я за трубу схватился, Дима нож выкинул. Лийка замерла, ствол свой подарочный достала и на дверь нацелила. Кто там — Руслан за нами пришел или маски-шоу началось? Я сидела, вжавшись в бетонную стену, и чувствовала, как по позвоночнику стекает холодный пот. Стук в железную дверь подвала отозвался во мне физической болью, словно это меня ударили молотком по голове. Пульс бешено стучал в висках, заглушая все остальные звуки. «Менты, — билась в голове единственная мысль. — Нас нашли. Это конец. Диман...» В темноте я видела, как Лёха судорожно перехватил свою трубу, его костяшки побелели. Дима, Кислый, сидевший на ящике, медленно, без единого звука достал нож. Лезвие тускло блеснуло в слабом свете, пробивающемся сверху. В его глазах не было страха — смертоносная готовность. Он посмотрел на меня, и этот взгляд говорил громче слов: «Если это облава, мы не сдадимся». Дверь заскрежетала. Кто-то снаружи дергал ручку с такой силой, что, казалось, петли вот-вот вылетят. Железо выло и стонало, вторя моему крику в голове. Я замерла, боясь даже вздохнуть. Мир сузился до этого звука. — Ну давай, сука... — прошептал Лёха сквозь зубы, делая шаг к двери. Петли не выдержали. Дверь с грохотом распахнулась, и в подвал ворвался холодный уличный воздух вместе со снопом света от мигалок, которые всё еще мелькали вдалеке. Мы все трое замерли, готовясь к худшему. Лёха поднял трубу, Дима выставил нож вперед. Но вместо синих мундиров и криков «Всем лежать!» в проеме показались две тени. Они были сгорбленные, одетые в какой-то невообразимый хлам, пахнущие перегаром, гнилью и старой, нестираной одеждой. — Гляди, Петро, — прошамкал один из них, спотыкаясь на ступеньках и чуть не падая. — У нас гости. Прямо в нашем дворце. Это были бомжи. Местные обитатели этого подвала, вернувшиеся домой после тяжелого дня. Они смотрели на нас своими мутными, нетрезвыми глазами, щурясь от света, и в их лицах было больше удивления, чем страха. — Валите отсюда! — рявкнул Лёха, опуская трубу. Голос у него сорвался от облегчения и злости. — Подвал занят! Бомжи замерли. Тот, что помоложе, икнул и попятился к двери. — Да мы... мы чисто переночевать... — пробормотал он. Дима медленно, не торопясь, убрал нож в карман куртки. На его лице промелькнула тень брезгливости и лёгкая усмешка . — Уходите, — тихо, но так, что бомжи мгновенно протрезвели, сказал он. — И забудьте, что вы нас видели. Они не заставили себя долго ждать. Дверь захлопнулась за ними со скрипом. Я сползла по стене на пол, чувствуя, как ноги отказываются меня держать. Адреналиновый взрыв сменился такой опустошающей слабостью, что я еле сдерживала слезы. — Ну и ну... — Лёха вытер лоб рукой. — Я уже думал, всё, хана. А это чисто... элита района пожаловала. Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. На куртке была пыль от подвала. Я вспомнила что Я шагнула в пропасть, и бомжи в дверях были самым безобидным, что меня там ждало. Облава стихает. Мы сидим еще полчаса, а потом Руслан присылает сигнал: «Чисто. Уходим по одному». Кислый вышел первый . «Как же я заэбалась писать эти скобки на Аполло , но так правильно ....» Железная дверь захлопнулась за моей спиной, далекий вой сирен, который всё ещё стоял в ушах, и шелест шин по мокрому асфальту. В квартире было темно и оглушительно тихо. Этот контраст с тем, что творилось полчаса назад в «Аполло», ударил по нервам сильнее, чем звон разбитых витрин. Я не стал включать свет в прихожей. Я слишком хорошо знал это пространство: каждый угол, каждую стопку книг на полу. В темноте квартира казалась больше и холоднее, чем была на самом деле. Я прошел в ванную, ориентируясь по памяти. Щелкнул выключатель. Резкий свет люминесцентной лампы заставил зажмуриться. Когда я открыл глаза, из зеркала на меня смотрел чужак. Лицо бледное, глаза — два пустых провала, а на скуле — чужая кровь. Небольшое пятно, уже подсохшее. Я медленно стянул куртку и бросил её прямо на пол. Плевать. Снял перчатки. Костяшки правой руки превратились в сплошное месиво — содрал о чью-то челюсть или об острый край стойки, уже не помню. Боль была тупой, пульсирующей, и она мне нравилась. Она возвращала меня в реальность. Я включил ледяную воду и подставил руки под струю. Вода в раковине мгновенно окрасилась в розовый. Чистка— всплыло в голове моё собственное слово из подвала. Сегодня мы ломали жизни. Я видел лицо того парня в светлой рубашке. Он смотрел на меня не как на врага, а как на монстра. И в этом была высшая точка моей теории. Если тебя боятся как монстра, значит, ты победил систему, в которой монстров быть не должно. Я вышел на кухню, налил себе стакан воды прямо из-под крана. Вода пахла хлоркой. Перед глазами стояла Лия. Там, в подвале, когда за дверью скреблись эти несчастные бомжи, она выглядела так, будто её сейчас вывернет наизнанку. Она всё ещё цеплялась за свой свет. За своего Дениса, который сейчас наверняка спит где-то в области, видя сны о формулах и звёздах. Мне стало почти жаль его. Не потому, что он слаб — он просто лишний в этом уравнении. Он пытается согреть частицу, которая уже давно стала антиматерией. Лия думает, что может вернуться к нему, смыть запах гари и притвориться нормальной. Но я видел её глаза, когда она свистнула из арки. В этот момент она была моей. Она была частью Mad Crowd больше, чем Лёха или Костян. Она была соучастницей хаоса. Я сел за стол, на котором стопкой лежали мои журналы. Свежий номер. > «Любовь — это слабость, которую мы возводим в культ, чтобы не замечать собственной никчемности». > Я сам это написал. А потом я увидел, как Денис целует её в щеку у подъезда. И в ту секунду мне захотелось сжечь не «Аполло», а весь этот мир, в котором возможна такая простая, глупая нежность. Квартира давила на меня своей пустотой. Родители… я уже и не помню, когда мы нормально разговаривали. Для них я — успешный студент, надежда семьи. Они не знают, что их надежда только что превратила человеческое лицо в кровавую кашу ради идеи, которую они никогда не поймут. Я достал из кармана мятую пачку сигарет, чиркнул зажигалкой. Огонек дрожал. «Ты готов к тому, что твоя ненависть станет осязаемой?» — спросила меня Лия перед акцией. Теперь она осязаема. Она болит в костяшках, она воняет перегаром бомжей и жженой пластмассой кальянов. Но почему-то внутри нет того триумфа, о котором я писал. Есть только эта звенящая пустота. Я подошел к окну. Питер за стеклом спал. Завтра газеты напишут о «группе экстремистов», «зверском нападении», «погроме». Они будут искать причины в политике, в воспитании, в экономике. Они никогда не поймут, что мы просто хотели почувствовать себя живыми в этом мертвом, мерзком городе. Я выдохнул дым в стекло. Лия сейчас дома. Она наверняка плачет или пытается дозвониться Денису. А я здесь. Один. Со своей правдой, от которой хочется выть. Я выключил свет и остался сидеть в темноте, слушая, как капает вода в ванной. Ритмично. Как отсчет времени до следующего взрыва. Утро началось с резкого звука будильника в 7:30. Я открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, на котором трещины складывались в причудливые карты несуществующих стран. Тело ломило, как после тяжелой тренировки, а костяшки правой руки отозвались острой, пульсирующей болью при первой же попытке сжать кулак. Вчерашний хаос в Аполло казался нереальным, словно это был кадр из чужого фильма, прокрученный на перемотке. Но куртка, брошенная на пол в прихожей, и засохшие бурые пятна на раковине напоминали что это был мой фильм. Я встал и направился на кухню. Щелкнул чайник. Пока вода закипала, я методично приводил себя в порядок. Тщательно выбрился, глядя на свое отражение холодным, отстраненным взглядом. Я надел строгий темный джемпер — он скрывал всё лишнее и придавал мне вид интеллектуала. Это была моя любимая форма мимикрии. На улице Питер жил своей обычной суетливой жизнью. Люди бежали к метро, уткнувшись в телефоны, пахло выхлопными газами и кофе из ларьков. Я шел сквозь толпу, чувствуя себя призраком. У киоска с прессой я на секунду замер. На обложке местной газеты уже красовался заголовок: «Ночной налет на бар в центре: экстремисты или хулиганы?». Рядом — размытое фото разбитой витрины «Аполло». Я купил газету, сложил её вчетверо и засунул в сумку рядом с ноутбуком. Внутри шевельнулось странное чувство — не страх, а какое-то извращенное удовлетворение. Мы оставили след. Мы заставили этот сонный город заметить нас. В метро я сел напротив зеркального стекла. В отражении я видел обычного парня. Никто из сидящих рядом — ни женщина с сумками, ни старик в поношенном пальто — не мог заподозрить, что эти руки вчера крушили чужие жизни. Социальный контракт — великая вещь. Люди видят только то, что хотят видеть. Я поехал к университету. Не учиться — а чтобы почувствовать вкус своей свободы на фоне их рабства. Я стоял на ступенях, глядя, как студенты вливаются в здание, словно фарш в мясорубку. — Дима? Ты чего тут? — Саня, бывший одногруппник, замер рядом. — На пересдачу? — Я здесь больше не учусь , Саш, — ответил я, и это была правда. Я жил в другом измерении. Мой день теперь измерялся не звонками на перемену, а маршрутами. Я шел по набережной, чувствуя, как ветер с Невы прошивает куртку насквозь. Костяшки под бинтом зудели — признак того, что раны затягиваются. Я зашел в копицентр на углу. Запах озона и перегретой бумаги всегда действовал на меня успокаивающе. — Еще пятьдесят экземпляров. Склейка на два зажима, — я выложил на прилавок флешку с макетом нового выпуска. Парнишка-оператор, ровесник Лёхи, мельком глянул на заголовок: «Прямое действие: Конец эпохи соглашательства». Он на секунду замер, потом быстро отвел глаза и защелкал мышкой. Он боялся. И этот страх был лучшим рецензентом моей работы. Пока такие, как он, отводят глаза, мы остаемся опасными. К полудню я вернулся к себе.Я не включал телевизор, не открывал новостные сайты. Я знал, что там говорят: «вандализм», «беспричинная агрессия», «поиск виновных». Я сел за стол и выложил перед собой всё, что у меня было: пачку сигарет, зажигалку и тяжелый кастет, который я забрал у Русича на хранение. Металл был холодным. Нужно было писать. Пальцы плохо слушались, каждое нажатие на клавиши ноутбука отдавалось острой болью в суставах, но это только помогало. Боль заставляла слова быть короткими и злыми. «Вчерашняя ночь в Аполло — это не хулиганство. Это хирургия. Мы вырезаем опухоль комфорта, в которой вы все заживо гниете...» Я писал час, два. За окном начало темнеть. Питер погружался в привычные сумерки, зажигая огни в окнах напротив. Там, в этих желтых квадратах, люди садились ужинать, обсуждали покупки, гладили котов. Около шести вечера зазвонил телефон. На экране высветился знакомый номер. — Кислый, как рука? — голос Мельника был бодрым, будто вчера мы не крушили бар, а играли в футбол. — Заживет. Что по новостям? — Тихо пока. В «Аполло» камеры были дохлые, спецы говорят — ничего не вытянут. Но по району шныряют усиленные патрули. Сиди дома, не высовывайся. Пацаны на связи. Я сбросил вызов. Сиди дома. Хороший совет, но стены начали давить. Я собрал рюкзак, набив его свежими журналами. Это была моя вечерняя работа. Я выходил в город, когда нормальные люди возвращались с работы. Я оставлял журналы в почтовых ящиках определенных домов, в заброшенных парадных, на скамейках в парках, где собирались неформалы. Проходя мимо станции метро, я увидел патруль ППС. Трое в сером, с автоматами на плечах. Я прошел мимо них в десяти сантиметрах, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугую пружину. Мой рюкзак был полон экстремистской литературы, мои руки были разбиты в кровь в баре, который они сейчас должны были охранять. Но они даже не посмотрели на меня. Я был слишком обычным. Слишком невидимым. Я вернулся домой поздно. Сварил пустые макароны, съел их прямо из кастрюли, глядя в окно. Денис, наверное, уже приехал. Наверное, он сейчас обнимает Лию, спрашивает, почему она такая бледная. Наверное, он дарит ей какую-нибудь книгу. Я усмехнулся и выключил свет. Завтра будет такой же день. День человека, который уже проиграл эту жизнь в глазах общества, но впервые почувствовал, что он — автор своей собственной. Стук был коротким. Три быстрых удара, пауза, и еще один — едва слышный, почти робкий. Код нашего внутреннего круга. Я не спал, сидел в темноте кухни, глядя, как тлеет в пепельнице сигарета. Уже и сам забыл что бросил курить . Плевать . Сейчас важно не это . Я бесшумно поднялся, прихватив со стола кухонный нож — просто на всякий случай, инстинкт теперь работал быстрее мысли. Посмотрел в глазок. В тусклом свете подъездной лампы стоял Костян. Его обычно наглая рожа сейчас была серой, а капюшон куртки намок от мелкого весеннего дождя.Я открыл замок. Костян буквально ввалился внутрь, оглядываясь через плечо, будто за ним гналась стая волков.— Кислый... — выдохнул он, прислонившись к косяку. — Всё, приплыли. Нас сдали. Я закрыл дверь на все обороты. Внутри всё заиндевело, чувства отключились нахуй .— Кто? — коротко спросил я, проходя на кухню. Нож я небрежно кинул на стол, сел напротив Костяна.— Не знаю точно... — парень тер дрожащие руки. — Русь отзвонился с левой симки. Сказал, что в управлении уже лежат показания. Кто-то из малых, кто был в «Аполло», поплыл. Или специально подсадили кого... Менты уже поехали за Лёхой.Я почувствовал, как во рту пересохло, захотелось сглотнуть , но слюнной даже не было . Лёха. Он слишком эмоциональный, слишком шумный. Если его прижмут — он не выдержит долго. Но страшнее было другое.— Лия? — я посмотрел Костяну прямо в глаза. Тот своими ресницами длинными махал.— Про неё пока тихо. Но это вопрос времени, Дим. Если сдали группу — сдадут всех, даже тех кто физически не участвовал. Русич уходит на дно, сказал всем ложиться под матрасы и скидывать мобилы. Костян ушел через пять минут, растворившись. Я остался один в бетонной коробке, которая из убежища внезапно превратилась в капкан.Достал из шкафа старую металлическую кастрюлю, поставил её в раковину.Первым в огонь пошел мой журнал. Свежий выпуск. Глянцевая обложка неохотно занялась пламенем, корчась и чернея. Прямое действие превращалось в серый пепел. Следом полетели черновики, списки адресов, заметки.Я смотрел на огонь и думал о том, что предательство — это самая естественная часть системы. Мы хотели воевать с миром, но забыли, что мир состоит из людей, а люди ломаются. Особенно те, кому обещали условку вместо реального срока. Я достал свой телефон. Рука с разбитыми костяшками ныла. Мне нужно было предупредить её. Чем быстрее тем лучше .Денис сейчас наверняка рядом с ней. Он спит, обнимая её,он не знает, что через час в их дверь могут постучать люди в камуфляже, для которых его Лия — эго маленький ангел . Думает что переубедил эё не лезть в такие дела.Я набрал её номер. Гудки шли бесконечно долго.— Ало , чё надо . — сонный, недовольный голос Лии.— Лия, слушай меня внимательно, — я говорил быстро и тихо. — Не перебивай. Нас сдали. Лёху, кажется, уже взяли. — Дима?... Чего нахуй ? Какой взяли?—всё ещё пытаясь понять что происходит говорила девушка . — Значит я сейчас же пойду покупать билеты к родителям . — уже менее емоционально рассуждала Лия , кажется что ей хватило всего пару секунд что бы успокоиться после полученной информации . Она знала все риски когда шла . — Лия, завались и слушай! — я почти прошипел это в трубку, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком. — Никаких родителей. Сиди дома. Запрись на все замки, выключи свет и не подходи к окнам. Если начнут ломиться — не открывай, пока дверь с петель не снимут. Поняла? Никуда не высовывайся, по улицам сейчас шариться — верный способ уехать в Кресты до рассвета.Я сбросил вызов, не дожидаясь её ответа. Она задала бы миллион вопросов на которые я , возможно и не смог бы ответить .Я стоял посреди темной кухни, а перед глазами плыли кадры: Лия в допросной, Лия в автозаке, Лия, которую ломают следователи, выбивая имена. Она ведь тонкая, как струна, не смотря на нахальный характер .Один сильный рывок — и лопнет. Они надавят на неё Денисом, надавят на учёбу, на родителей… и что останется? Нихуя не останется .«Сука, — подумал я, глядя на догорающий окурок в пепелтнице. — О ком ты думаешь, Кислый?»Внутри проснулся тот самый идеолог, который писал про сверхчеловека и отказ от личного ради великой цели. Сейчас я сам смеялся себе в лицо . Я ведь сам учил пацанов: группа — единый организм. Если одна клетка заражена или под угрозой — её отсекают. Лия сейчас — это слабое звено. Она на стреме стояла, она видела лица, она знает адреса.Если я сейчас сорвусь её спасать, я подставлю Руслана. Подставлю тех, кто еще на свободе. Я должен думать о группировке. О Mad Crowd. О БТО. Мы — армия, а в армии не плачут над медсестрами, когда бойцов убивают . Я сел на пол, прислонившись спиной к холодному холодильнику.«Кто ты такой, Дима? — спросил я себя. — Революционер или влюбленный придурок,сам не понимающий чего хочет?»Весь этот пафос про чистку и прямое действие вдруг показался дешевой театральщиной. Если я готов пожертвовать Лёхой (а я понимал, что за Лёху я палец о палец не ударил, когда Костян принес новость), то почему из-за Лии у меня выворачивает кишки?Это была слабость. Та самая системная ошибка, которую я так яростно обличал в своих статьях. Я всегда презирал Дениса за его нормальность в отношении к слабостям , но сейчас я сам ничем не отличался от него. Я дрожал за девчонку, пока моя истинная идеология и цель жизни падали на дно .— Почему я вообще решил что девчонка в таких делах это нормально. Нужно было изначально выразить мысль что не хочу её видеть в группировке , что-то изменилось бы? Дибил ты кислый. Я посмотрел на пепел в раковине. Там была вся правда , а правда в том что когда приходят менты , всё что мы делаем превращается в прах. Хотя оно того стоит , даже если меня посадят город будет помнить что мы боролись . Лучше нас объявят мертвыми ,чем то что мы сдались .— Она справится, — прошептал я в пустоту, пытаясь убедить самого себя. — Или не справится. Это её дело . Она самостоятельный человек и поступила как сама захотела .Я должен был уходить. Уходить один. Сбросить балласт чувств, как сбрасывают лишний вес перед прыжком. Если я выживу — я соберу группу заново. Если я сдамся из-за неё — я предам всё, во что верил.Я встал, натянул капюшон и вышел из квартиры, не оборачиваясь. Мое сердце работало как метроном, отсчитывая секунды до момента, когда я превращусь в окончательную тень. Но где-то глубоко внутри, под слоями бетона и ненависти, маленькая часть меня всё еще кричала: «Вернись за ней».Я заглушил этот крик первым же глотком холодного ночного воздуха. Группировка превыше всего. Даже если эта группировка теперь состоит из одного меня.