Всё катится в пизду

Эти трое суток прошли как один бесконечный, жуткий кошмар. Я не жил — я выживал, как крыса в лабиринте. Сменил три вписки, ночевал в дешевых круглосуточных компьютерных клубах, где запах пота и пива забивал всё остальное. Телефон был выключен, симка давно покоилась на дне канала Грибоедова. Каждый шорох, каждый хлопок автомобильной двери за окном заставлял меня сжимать рукоятку ножа в кармане. Я прокручивал в голове один и тот же сценарий: допрос, очная ставка, холодный кафель камеры. И Лия. Её испуганное лицо стояло перед глазами, как выжженное клеймо. Я ненавидел себя за эту слабость, за то, что в критический момент идеология дала сбой, оставив место для животного страха за неё, мерзко осознавать что за нее переживаю больше чем за себя , хотя она для меня никто . На четвертый день я рискнул. Купил левую симку, активировал её в старой кнопочной Нокии. Сообщение пришло почти сразу. Короткий шифр, который мы использовали только для экстренных сборов. *«Л. на воле. Чист. Встреча в 19:00. Наше место. 1+1+1». Сердце пропустило удар. Лёху отпустили? Как? После того погрома, после всего, что они могли на него накопать? Это либо чудо, либо подстава. Но проверить было необходимо. Наше место — заброшенный причал на Васильевском, продуваемый всеми ветрами. Когда я подошел, Лия и Лёха уже были там. Лия выглядела тенью самой себя: осунувшееся лицо, огромные синяки под глазами, взгляд потухший. Лёха, вопреки ожиданиям, не сиял — он был странно притихшим, каким-то пришибленным. — Кислый... — выдохнул Лёха, когда я вышел из темноты. — Живой. Я не стал обниматься. Просто кивнул, сканируя пространство за их спинами. — Как ты вышел? — спросил я в лоб. — Адвокат вытащил, — буркнул Лёха, глядя в пол. — Сказали, улик мало. Видео с камер в «Аполло» побитое, лиц не разобрать. Подержали, попрессовали и выкинули. Сказали, под подпиской пока. — А Руслан? — я огляделся. — Где Русич? — Русич залёг окончательно, — тихо сказала Лия. Её голос дрожал на ветру. — Пацаны передали, что он уже в Украине. У него там какие-то связи, движ... Короче, он ушел по коридору. Группировки больше нет, Дима. Мы одни. Я посмотрел на Лию. Она куталась в куртку, и я видел, как её трясет — не от холода, а от того, что она собиралась сказать. — А твой... — я запнулся. — Твой физик? Денис? Он где? Лия подняла на меня глаза, и в них была такая бездонная горечь, что мне стало не по себе. — Его нет, Дим. Он просто... исчез. В тот вечер, когда ты позвонил, он написал СМСку что скучает по мне. А через полчаса ко мне постучали менты. Я почувствовал, как внутри что-то щелкнуло. Механизм встал на место. — Он не просто ушел, Лия, — я сделал шаг к ней. — Я знаю, — прошептала она, и слеза наконец покатилась по её щеке. — Я всё думала: откуда они узнали время? Откуда узнали, кто был на стреме? Денис ведь всё знал. Он слышал, как я металась, видел твои звонки. Он всё это время наблюдал за нами, как за какими-то бактериями под микроскопом. Этот подонок сдал нас, чтобы спасти меня от этой грязи. Или просто чтобы очистить свой идеальный мирок от таких, как мы. Я сжал кулаки. Тот самый правильный Денис. Человек из света. Человек, который цитировал Юнга и Ницше, оказался обыкновенным стукачом . — Гнида, — выплюнул Лёха, ударив кулаком по ржавому парапету. — А мы его за человека считали. Интеллектуал хренов. Я смотрел на Лию и видел, как рушится её последняя иллюзия. Она любила его, она верила, что он — её путь к спасению. А он просто вычеркнул нас из уравнения, сдав системе. — Теперь ты понимаешь? — я подошел вплотную к ней и взял за плечи. — Нет никакой нормы, Лия. Есть мы — и есть они. И те, кто кажется самыми добрыми, бьют в спину больнее всех. Лия не отстранилась. Она прислонилась лбом к моему плечу, и я почувствовал, как её слезы впитываются в мою черную куртку. На секунду даже стало жалко что она так ошиблась но после разозлился на ебя , пустил то я его сам к нам . — Что теперь? — спросил Лёха, глядя на темную воду Невы. — Теперь, — я посмотрел в сторону города, где зажигались огни, — мы будем жить по своим правилам. Руслан уехал, группировки нет, но мы остались. И если Денис думает, что он победил — он сильно ошибается. Мы — системная ошибка, которую невозможно удалить простым доносом. Ветер с Невы пробирал до костей, но никто из нас не шевелился. Лия всё так же стояла, прижавшись ко мне, а Лёха методично ковырял носком ботинка ржавчину на причале. Старый мир рухнул. Руслан сбежал, Денис оказался крысой, а Mad Crowd превратился в досье на столе следователя. Что стало с остальными ,самому богу известно. Я отстранил Лию и посмотрел ей прямо в глаза. Старался смотреть на нее как можно снесходительнее , сейчас она выглядела как ребенок которого предали. Внутри меня, на месте выжженной надежды, начало кристаллизоваться что-то новое. Более твердое. Более острое. Что-то похолодало . — Группировки больше нет, — начал я, и мой голос зазвучал над водой с какой-то новой, пугающей силой. Казалось что от вибрации голоса начнутся волны на воде. — И это хорошо. Mad Crowd был детским садом. Толпа — это всегда слабость. Толпу легко сдать, легко разогнать, легко купить. Нам не нужна толпа. Лёха поднял голову, прищурившись. — О чем ты, Кислый? Нас осталось трое. Что мы можем? Нихуя мы не можем. — Мы можем стать тем, чем Русич только мечтал быть, — я обвел их взглядом. — Мы создадим свою структуру. БТО. Боевая Террористическая Организация. Никаких случайных людей. Никаких друзей друзей. Только те, кого я выберу лично. Только те, кто готов идти до конца, когда все же на пределе . Лия вздрогнула от слова «террористическая», но не отвела глаз. В ней сейчас было столько тихой ярости на Дениса, что она была готова принять любую форму протеста. — Я сам буду набирать людей, — продолжал я. — Каждый пройдет через меня. Мы будем как ячейка — невидимые, автономные. Никаких тусовок в ангарах, никаких пафосных речей перед строем. Мы будем действовать точечно. Один удар — один результат. Я подошел к Лёхе и с силой сжал его плечо. — Ты со мной, Лёх? Но учти: теперь никакой клоунады. Никакого «прикурить бармену». Теперь это работа. Чистая, холодная. Лёха сглотнул, посмотрел на свои руки, которыми он еще вчера цеплялся за решетку в камере, и медленно кивнул. — Я в деле, Кислый. Мне терять нечего. После того как меня закрыли, я понял — назад дороги нет. Либо мы их, либо они нас. Я повернулся к Лие. — А ты, Лия? Денис думал, что сдал тебя в утиль. Он думал, что спас тебя. Покажи ему, во что превращается человек, которого предали те, кому он верил больше жизни. Будешь моими глазами и ушами. Будешь тенью, которую точно никто не заметит. Лия выпрямилась. В её облике больше не было той мягкости, которую так лелеял Денис. У нее словно пропала душа . Не знаю , радоваться этому или расстраиваться. — Я согласна. Я хочу, чтобы они все пожалели, что считали нас просто малолетками . Я достал из кармана зажигалку и чиркнул огнем. — Мы не будем мстить Денису сразу. Это слишком мелко. Мы заставим систему содрогнуться так, что его подвиг со сдачей нас ментам покажется каплей в море. Я смотрел на огни Петербурга. Раньше я любил этот город. Теперь я видел в нем только мишень. — БТО — это не про политику. Это про то, что мы больше не подчиняемся их законам. Мы сами — закон. Мы будем набирать только тех, кто прошел через предательство, через боль, через дно. Тех, кому нечего терять, кроме своих тел. Мы стояли на причале — три тени, начинающие новую главу. Я уже знал, кто будет первым в моем списке. Я уже знал, где мы достанем ресурсы. Полгода пролетели как один сон наркомана уколовшегося герой в огромной дозе. Питер накрыло тяжелым туманом, который плавно перетек в ледяную, серую зиму. Для обывателей это были месяцы праздников и предновогодней суеты, но для нас это было время, когда БТО обретала свою окончательную, беспощадную форму. Мы больше не были «Mad Crowd». Мы перестали быть субкультурой. Мы стали отдельной организацией . Самыми жестокими скинхедами за всю историю культуры. Такой она и должна быть . Дима лично фильтровал каждого кандидата. Мы больше не собирались в ангаре , и дураку было ясно что там все опечатано .Встречи проходили на ходу, в вагонах метро или на заброшенных стройках. Он искал не просто правых пацанов, он искал тех, у кого в глазах застыла та же жестокая ненависть, что и у него самого после предательства. — Нам не нужны фанатики, — говорил он, проверяя очередного новичка. — Нам нужны исполнители. Те, кто понимает, что человеческая жизнь — это просто биологический мусор, если она не вписывается в наш порядок. За полгода ячейка выросла до десяти человек. Лёха стал силовиком, отвечающим за подготовку, а я... я стала... Та хуй его знает кем я стала . Я научилась замечать патрули за два квартала, научилась доставать информацию и, самое главное, научилась молчать. Внутри меня всё, что раньше любило музыку, книги и Дениса, окончательно атрофировалось. Первая акция прошла в октябре. Потом — в ноябре. К январю это стало планировкой. Мы выходили в город, когда он погружался в самую густую тьму. Мы выбирали окраины, где фонари через один были разбиты, а снег лежал грязными сугробами. Мы не грабили. Мы не вступали в диалоги. Мы просто появлялись из ниоткуда. Я помню тот вечер в Купчино. Мы шли пятером: Дима, Лёха и двое новичков. Снег хрустел под тяжелыми подошвами. Из-за угла показался силуэт — невысокий человек в темной куртке, типичный трудовой мигрант, возвращающийся со смены. Он просто шел домой, сжимая в руках пакет с продуктами. Дима не произнес ни слова. Он просто кивнул. Это было страшно в своей обыденности. Лёха и парни сорвались с места одновременно. Не было драки, он даже не особо сопротивлялся , сам понимал — что ето методичное, профессиональное уничтожение. В тусклом свете далекого фонаря я видела только взмахи арматуры и блеск лезвий. Человек даже не успел закричать — только хриплый, булькающий звук, когда металл встретился с плотью. Дима стоял рядом со мной и смотрел на это с таким видом, будто наблюдал за работой автоматического пресса на заводе. — Смотри, Лия, — тихо сказал он. — Видишь, как быстро исчезает ценность жизни, о которой так любят рассуждать их гуманисты? Один удар — и биологический вид признан негодным. Мы не смотрели им в лица. Мы смотрели только на цвет кожи. Это был наш единственный критерий, наш маркер «свой — чужой». Для БТО город был лесом, а мы были высшими хищниками, убивающих жертв попавшие не в ту гавань . Такова суть пищевой цепочки. К февралю город начал шептаться. В сводках МВД стали появляться странные новости о «серии немотивированных нападений». Но мы работали чисто. Никаких улик, никакой связи между эпизодами. Мы меняли районы, меняли состав групп. Единственное, что оставалось неизменным — это почерк: предельная жестокость и полное отсутствие жалости. Дима писал статьи для нашего нового, закрытого ресурса прямо на месте событий, в блокноте, пока Лёха вытирал нож о снег. «Мы — те, кто вернул смерти её первозданный смысл. Мы убиваем не из злости, а из осознания необходимости». Я видела, как Лёха менялся. В его глазах больше не было того задорного блеска, который был в «Аполло». Он стал молчаливым, угрюмым зверем, который жил только ожиданием следующего выхода. А Дима... Дима стал почти прозрачным. Он почти не ел, мало спал, но в его присутствии воздух словно вибрировал. Он создал свою реальность, где мы были богами, а все остальные — пылью. За эти полгода мы убили больше десяти человек. Я перестала считать их людьми. Для меня это были просто цели. Я смотрела, как Дима зачеркивает даты в календаре, и понимала: мы зашли так далеко, что никакое прощение, никакой закон уже не смогут нас достать. Голова трещала каждый день от постоянных слов и планов , хотелось провалиться под землю , но приходилось спать на перерывах между пар , ночью я почти не спала , днём еле успевала подготавливаться к экзаменам и учить новые темы . Так все это надоело что появлялись мысли просто уйти , они то и без меня справятся , но я не хотела даже малейшей частью быть похожа на Дениса , не хочу никого предовать. Тем более не было понятия что делать с чувствами направленными к Кислому. Каждый день все хуже, каждый день хочется его обнять покрепче , руку пожать чуть дольше обычного и поговорить подольше чем нужно , одного его присутствия стало недостаточно. Хотелось больше . Хотелось говорить о чем-то совершенно обычном , никак не косаемого убийств и будущего БТО . Я уже и совсем про Карину забыла , столько всего навалилось что я почти не вижу ее дома но понимаю что даже Лёха не может дать ей все свое внимание . Столько людей страдает из-за нашего общего дела , но это нужно. Нужно для будущего . Потому что если не бороться сейчас , потом не за что будет бороться . Денис... иногда, в самые холодные ночи, я вспоминала его лицо. Его руки, пахнущие мелом и книгами. Его слова о добре. И тогда я начинала смеяться — тихо, до хрипоты. Как он был наивен со своей верой в людей. Он сдал нас, думая, что спасает. Но он просто нас предал. Утро началось с того, что я долго смотрела на свои ладони. В сером свете петербургского рассвета они казались абсолютно чистыми, почти прозрачными. Никто из тех, кто увидит меня сегодня в метро или в аудитории, не догадается, что эти руки полгода назад сжимали рукоятку складного ножа в темном переулке Купчино, пока Лёха и Дима зачищали очередную цель. Моя жизнь превратилась в два параллельных мира, разделенных тонким, вибрирующим стеклом. Я встала, накинула халат и пошла на кухню. Карина еще спала, и в квартире стояла та уютная, домашняя тишина, которая раньше была для меня естественной, а теперь кажеться издевательством. Я заварила кофе. Черный, горький, без сахара — сладость вызывала у меня тошноту. Мой гардероб тоже изменился. Больше никаких ярких цветов , которых и раньше не особо много было . Остались неброские, качественные вещи темных тонов. Серая водолазка, черные джинсы, тяжелые ботинки. Я выглядела как обычная студентка, предпочитающая минимализм, но на самом деле я выбирала одежду, в которой удобно быстро двигаться и которая не бросается в глаза камерам наружного наблюдения. Особенно ту которую проще отстирать от крови. Перед выходом я бросила взгляд на полку, где раньше стояла фотография с Денисом. Теперь там было пусто. Только ровный слой пыли, который я принципиально не вытирала. Денис был мертв для меня задолго до того, как Кислый предложил БТО. Его предательство стало моей прививкой от человечности. Дорога до университета занимала сорок минут. В вагоне метро я всегда садилась спиной к стене, сканируя лица прохожих. Рефлекс, вбитый Димой за эти месяцы: «Никогда не позволяй никому оказаться у тебя за спиной». В университете всё было по-прежнему. Смех в коридорах, вечная спешка дописать респект до начала пары, обсуждение курсовых. Я сидела на лекции по зарубежной литературе, механически записывая тезисы о романтизме Байрона. Преподаватель увлеченно рассказывал о «байроническом герое», об одиночестве и бунте против общества. Я слушала и едва сдерживала усмешку. Они изучали бунт по книгам, в то время как мы его осуществляли . — Лия, ты какая-то совсем закрытая стала, — ко мне подсела бывшая подруга в перерыве. — Пошли завтра в кино? Там новая комедия вышла. Я посмотрела на неё и почувствовала пропасть. Между нами были больше чем метры , казалось что мы так далеко друг от друга хотя сидит в парах сантиметрах . — Извини, много дел по учебе, — ответила я, не меняя выражения лица. Она пожала плечами и отошла. Я была для них странной, скучной, загруженной. И это было идеально. Люди думали что я целыми днями зубрю литературу , ну и слава богу . После пар я зашла в небольшое интернет-кафе на окраине, где мы обычно проверяли почтовые ящики. Одно сообщение от нашего связного из бывших «Mad Crowd» заставило мое сердце пропустить удар. «Р. приняли на в Украине , на хате. Вернули в Питер. Увезли в Кресты. Шьют организацию и старые дела по Аполло».* Руслан. Наш бывший лидер, который, как мы думали, был в безопасности в Украине. Его достали. Если он заговорит, если он начнет торговаться со следствием, чтобы скостить себе срок за старые грехи — БТО под ударом. Руслан знал слишком много о Диме. Он знал, на что способен Кислый. Он слишком много знает . Но я понимаю что он не сдаст ни одного из нас , он слишком верен . Он умрет но никогда не расскажет кто там был . После паники наступил страх , страх остаться без него , мы столько были вместе , шли плечо об плечо , из глаз предательски потекли слезы , казалось это один из немногих за кем я бы плакала . Руся слишком родной что бы жить без него . Стало жесть как плохо на душе , появился настолкьо огромный камень что дышать стало тяжело . Лёгкие потяжелели , спина забыла , а сердце билось громко ,оттдаваясь в горле . Я не поехала домой. Понимала что нужно рассказать , нужно выговориться , разделить печаль , так плохо давно не было что бы легко с ней справится . Я поймала попутку и через полчаса уже стояла у двери Димы. Я не звонила заранее — у нас это было не принято. Дима открыл дверь через минуту. Он был в одной футболке, несмотря на холод в квартире. В руках он держал стопку распечаток — видимо, работал над новым журналом. Его взгляд был острым, как бритва. — Что случилось? — спросил он, отступая назад и пропуская меня внутрь. Я прошла в комнату, даже не снимая куртки. В квартире пахло сигаретным дымом и тем самым специфическим холодом, который всегда окружал Диму. — Руслана взяли, Дим, — выдохнула я, пытаясь не рыдать , хотя по его взгляду было понятно что он заметил красные глаза . — Его приняли в Украине и этапировали в Кресты. Говорят, его плотно прессуют по поводу «Mad Crowd» и нападения на «Аполло». Дима замер. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я увидела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих бумаги. Он медленно подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. — Руслан... — тихо произнес он. — Он всегда был слишком сильным. Слишком предсказуемым что бы его не взять . — Если он расскажет о тебе, о том, как ты ушел из университета, о твоих идеях... — я подошла ближе. — Они начнут копать под нас. Они свяжут старые дела с тем, что происходит сейчас. Дима обернулся. В его глазах не было страха. Там была ярость. — Руслан — самый сильный из всех , он никогда не расскажет , сама понимаешь . Он сделал шаг ко мне и положил руку мне на плечо. Его пальцы были ледяными. — Мы зашли слишком далеко, чтобы нас остановили «Кресты». В комнате было так тихо, что слышно было, как за окном бьется о стекло мокрый снег. Лия стояла передо мной, и я видел, как рушится её уверенность , то как ей плохо от последствий. Та стена, которую она так старательно выстраивала эти полгода, покрылась трещинами. Новость о Руслане стала последним кирпичом, который выбили из фундамента. Её плечи начали мелко подрагивать. Сначала она пыталась сглотнуть ком в горле, судорожно вздыхая, но потом плотину прорвало. Она закрыла лицо руками, и из груди вырвался надрывный, приглушенный всхлип. Она плакала не так, как обычные девчонки из-за сломанного ногтя или ссоры — она плакала так, будто из неё живьем вытягивали душу. Плакала так будто сейчас сама же задохнётся от слёз , от того что она не сможет вылить всё что у нее есть . Такую боль сможет забрать только смерть , и выглядела она так будто сейчас готова спрыгнуть с крыши или застрелиться собственным пистолетом , лишь бы не чувствовать ничего . Я смотрел на неё, и внутри меня что-то предательски щелкнуло. Весь мой сверхчеловек, весь этот холодный идеолог БТО, который приучил себя не чувствовать ничего, кроме ярости и ненависти, вдруг рассыпался в пыль. Сейчас это показалось ненужным не только мне , но и всему миру . Я сделал шаг вперед и просто притянул её к себе. Стало сразу так тепдо , она ощущалась как слабый свет, почти не чувствовал ее веса . Она уткнулась лбом в мою грудь, впиваясь пальцами в ткань моей черной футболки. Её слезы были обжигающе горячими, они мгновенно пропитали ткань. Я обнял её крепко, почти до боли, закрывая глаза. В этот момент я почувствовал то, в чем боялся признаться себе все эти месяцы. Мне было плевать на Руслана. Плевать на «Кресты». Плевать на БТО и на всю ту кровь, которую мы пролили . Прямо здесь, в моих руках, было единственное, что связывало меня с миром живых. Единственное, что я панически, до тошноты боялся почувствовать и потерять. Я чувствовал её запах — смесь метала холодного питерского ветра и чего-то неуловимо её, родного. Если её заберут, если она сломается или исчезнет, в моей вселенной окончательно погаснет свет. Я останусь один , совсем один . Она ничего мне не делала , ничего мне не рассказывала но я чувствовал что она моя . Как я сумел ее так себе присвоить сам не понимаю . Мы стояли так несколько минут. Моя рука гладила её по пушистым мягким волосам — жест, который казался мне абсолютно чужеродным, но пальцы сами знали, что делать. Я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, но она не отстранялась. Напротив, она прижалась еще сильнее, словно пытаясь слиться со мной, спрятаться от всего того ужаса, который мы сами создали. Я опустил подбородок ей на макушку. Моё сердце колотилось как сумасшедшее. В голове набатом била мысль: «Нельзя. Ты лидер. Ты — Кислый. Ты — дурной , тебе это не нужно . Не закапывай свой гроб глубже чем он есть ». Но другая часть меня, та, что когда-то писала стихи и верила в смыслы, кричала громче. Я хотел защитить её. Не от ментов, не от Руслана, а от самой этой жизни. И в то же время я безумно хотел её коснуться. Не как соратник , не как друг . Я медленно отстранил её лицо от своей груди, приподнял её подбородок. Её глаза были красными от слез, ресницы слиплись, а на щеках блестели дорожки. Она смотрела на меня так, будто я был её последним шансом на спасение. Или её окончательным приговором. — Лия... — выдохнул я. Имя прозвучало как признание в поражении. Я видел её губы — искусанные, дрожащие. И в этот миг я понял, что больше не могу держаться. Вся моя дисциплина, вся моя пустота внутри заполнилась одним-единственным желанием. Я подался вперед. Сначала это было почти невесомое касание, проба на вкус. Но в следующую секунду тормоза сорвало окончательно. Я поцеловал её — жадно, отчаянно, словно пытаясь выпить её горе и отдать ей свою силу. Это не было похоже на романтику и то что девочки видят в фильмах . Я чувствовал привкус крови от погрызаных губ , вкус сигарет которые она купила перед тем как войти в мою квартиру и солёные слезы освещавшие на верхней губе . Переминал её губы , было так приятно и одновременно грустно что самому плакать захотелось . Лия ответила сразу. Её руки переместились мне на затылок, пальцы запутались в моих и так не длинных но волосах, притягивая еще ближе. В этом поцелуе было всё: наше общее предательство Дениса, наша общая кровь на руках, наш общий страх перед будущим. В ту минуту я окончательно понял — я проиграл. Я не смог стать тем стальным монстром, которого сам себе придумал. Потому что здесь, в этой темной квартире, зажатая между мной и стеной, была моя единственная слабость. И эта слабость была мне дороже любой победы. Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша. Наши лбы соприкасались. Я чувствовал как она вспотела и сам от нее не отстал . А глазах не такое тепло было что кажется можно сгореть . В тишине комнаты слышно было только наше прерывистое дыхание. — Теперь пути назад точно нет, — прошептал я, глядя в её расширенные зрачки. Лия ничего не ответила. Она просто закрыла глаза и снова уткнулась мне в шею. Пока она меня обнимала , моя голова не могла выдать что-то лучше чем воспоминания . Я прижимал её к себе, чувствуя, как её рваное дыхание постепенно становится ровным. Лия была хрупкой, но в этой хрупкости была ее сила, которую я сам помог ей сформировать. Мои руки, привыкшие сжимать рукояти ножей и бить на смерть, сейчас казались мне слишком грубыми для её плеч. Я закрыл глаза, и на внутреннем веке вспыхнули слайды. Те самые детали, которые я коллекционировал месяцами, как эбанутый маньяк. Я вспомнил, как впервые увидел её в читалке. Она сидела у окна, и свет падал на её лицо, подсвечивая мелкие пушистые волоски на висках. Тогда я заметил, как она закусывает кончик ручки, когда злится на текст. На нижней губе оставалась крошечная вмятинка, которую мне до судорог хотелось стереть большим пальцем. Я помнил, как рассказывала Карина Лёхе , а Лёха мне , как в разгар лекций, когда все строчили за профессором, она рисовала на полях тетрадей странные фигуры. Ломаные, острые, похожие на осколки. Я тогда ещё подумал: в этой девочке хаоса больше, чем во всём что я знаю. Я знал, что у неё в рюкзаке всегда лежит запасная пара теплых носков. Даже в мае. Она постоянно мерзла, её пальцы были холодными, как лед, и я мечтал согреть их в своих ладонях, но тогда между нами стоял Денис со своей притворной любовью и заботой . И этот её кофе... черный, горький, как деготь, но обязательно с последующей мятной жвачкой. Она любила контрасты. Она была создана для того, чтобы стать частью чего-то великого . Я отстранился, глядя на её покрасневшие глаза. Хватит. Если мы сейчас не остановимся, мы выгорим дотла. Руслан в «Крестах» никуда не денется до утра, а город подождет своего правосудия. — Всё, Лий. На сегодня война окончена, — я выдавил подобие улыбки, стараясь, чтобы мой голос не звучал как приказ. — Мы не можем вечно быть тенями. Иначе мы забудем, как выглядит свет. Я подошел к старому шкафу, где за стопками моих журналов пряталась бутылка коньяка. Хорошего, выдержанного. Я берёг его для особого случая. Наверное, этот момент, когда мы впервые поцеловались из-за совместного горя, и был тем самым случаем. — У меня есть коньяк. И старый ноутбук, — я достал два тяжелых стакана. — Мы сейчас выпьем. Не за БТО, не за победу. Просто за то, что мы еще дышим. Лия слабо кивнула, забираясь на диван с ногами. Она выглядела такой маленькой в моей огромной черной толстовке, которую я забыл в ангаре , а она спросив у всех чья это и не узнав , забрала себе . Я разлил янтарную жидкость. Запах дуба и спирта заполнил комнату, вытесняя запах гари и сигаретного дыма. — Давай посмотрим что-нибудь из девяностых, — я щелкнул по клавишам. — Когда всё было проще. Когда «Леон» казался просто фильмом, а не учебным пособием. Я сел рядом. Наши плечи соприкоснулись. Лия взяла стакан, её пальцы скользнули по моим — и я почувствовал, как по позвоночнику прошел электрический разряд. Она сделала глоток, поморщилась, а потом прислонилась головой к моему плечу. На экране замелькали кадры. Старое зернистое кино, музыка из другого времени. Я чувствовал тепло её тела и понимал, что прямо сейчас я готов сжечь весь этот мир, все свои идеи и всё что есть, лишь бы эта секунда длилась вечно. Я наблюдал за ней полгода. Я знал каждый её жест. Но только сейчас я понял, что ни одна строчка в мире не стоит того, как она засыпает у меня на плече, согретая коньяком и тишиной моей квартиры. Я смотрел в экран, но видел только её отражение в темном стекле экрана . В прихожей, в кармане куртки, завибрировал телефон. Коротко, настойчиво. Лёха. Или кто-то из ячейки. Я замер. Рука потянулась было к куртке, но я заставил себя остановиться. Весь мир может подождать. Моя война подождет. Прямо сейчас я не Кислый. Прямо сейчас я просто Дима, который впервые за долгое время не одинок. Я обнял её крепче, игнорируя настойчивое жужжание в прихожей, и закрыл глаза, позволяя коньяку и усталости унести нас прочь от реальности. Экран ноутбука давно погас, оставив нас в густой, вязкой темноте, которую лишь слегка разбавлял ядовито-оранжевый свет уличного фонаря. Коньяк подействовал — он не просто согрел, он выжег те предохранители, которые я так старательно вживлял себе в мозг все эти месяцы. В голове играла мысль что одна мелкая девчонка , способна разрушить все что я смог сделать за это время , не знаю то ли радоваться что она такая сильная , то ли грустить что я такой слабый . Я думал, она спит. Но когда я чуть шевельнулся, чтобы поправить одеяло, я почувствовал её взгляд. Она смотрела на меня в упор. Её зрачки были огромными, поглотившими радужку, и в них отражался весь тот хаос, через который у нее в голове Сейчас её взгляд ощущался почти физически — как прикосновение к открытой ране. — Ты не спишь… — мой голос прозвучал как хриплый шепот, надтреснутый и чужой. Будто я сказал свои первые слова в жизни заново . Вместо ответа Лия медленно, почти невесомо, провела кончиками пальцев по моей скуле. Сейчас меня не волнует что ей движет, алкоголь или желание , ощможно даже и то и другое . Это в край отличается от того что было на балконе , это была глупость , обычная глупость , а что сейчас ? Это движение было таким нежным, что меня прошиб озноб. Её кожа была горячей. Я перехватил её ладонь, прижал к своим губам, чувствуя её пульс — быстрый, лихорадочный. Алкоголь развязал не только язык, он развязал зверя внутри. Я так хочу её сейчас , очень хочу , как никогда никого не хотел . Ни одна девушка не вызывала во сне таких чувств . Я рывком притянул её к себе, опрокидывая на спину. Диван скрипнул, но этот звук потонул в мокром поцелуе. Если раньше мы целовались, словно прощались перед казнью, то теперь это была жажда обладания. В этом поцелуе был вкус терпкого коньяка, горького табака и той неистовой ярости, которую мы привыкли выплескивать .Я кусал её губы, чувствуя ответную страсть, такую же темную и глубокую, хотелось больше , больше её. Мои руки холодные снаружи и горячие внутри скользнули под её толстовку. Кожа под моими ладонями была шелковой, почти нереальной. Я чувствовал, как она вздрагивает от каждого моего касания, как её пальцы судорожно впиваются в мои плечи, сминая ткань футболки. Я помог ей снять кофту одним рывком , за ней последовала футболка вместе с топом , и через секунду она стянула с меня штаны. Они сразу же полетели на пол к остальным вещам . Я обциловывал все её тело , начиная с губ и переходил на шею и все ниже . Мне хватило секунды увидев её слощавый взгляд сверху что бы у меня вся кровь перелилась с головы . Добравшись до низа её живота , я зубами прихватил лямку трусов , поднимая глаза что бы увидеть ее соглашение , её дыхание участилось и я стянул их полностью . Я вошел в неё, резко , без предупреждения , тянуть было не возможно , она застонала ,мир за пределами этой комнаты окончательно перестал существовать. Я видел её лицо в полумраке — запрокинутая голова, закушенная губа, глаза, полные слез и какого-то дикого, торжествующего блеска. Она выгибалась мне навстречу, отвечая на каждое движение с такой силой, будто хотела выпить меня до капли. Мои разбитые костяшки на её белой коже казались клеймом — свидетельством того, что мы оба теперь по колено в крови, и это только сильнее разжигало огонь. — Дима… — её стон сорвался на выдох, когда я прижал её руки к подушке, переплетая наши пальцы. В этот момент я чувствовал каждую её мышцу, каждый удар её сердца. Это было абсолютное единение — два совершеннл разных механизма, которые на одну ночь нашли способ работать слаженно. Я чувствовал, как теряю контроль, как вся моя хваленая дисциплина рассыпается в прах под её пальцами. На пике этого безумия я ощутил странную пустоту — всё, что было важным до этой секунды , вдруг стало бесконечно мелким по сравнению с теплом её тела. После её нескольких громких стонов я закончил себе в руку , пытаясь отдышаться. Когда всё закончилось, мы еще долго лежали, не разрывая объятий. Воздух в комнате стал тяжелым, пропитанным нашим общим потом и запахом секса. Я чувствовал, как её голова покоится на моей груди, а её волосы щекочут мне подбородок. Опьянение уже полностью прошло . Я смотрел в потолок, и в моей голове воцарилась странная, пугающая ясность. Я знал, что за дверью этой квартиры нас ждет всё тот же серый Питер. Но теперь правила изменились. Я повернул голову и поцеловал её в висок. — Теперь ты — это я, — прошептал я, и в этом не было угрозы, констатация факта. — Мы вместе . Она ничего не сказала, только крепче сжала мою ладонь. Но по тому, как она прижалась ко мне, я понял: она приняла это предложение . Оно конечно не несло в себе клятву о вечной любви и преданности , но она поняла что я имею ввиду .