1. Трещины прошлого

Хоукинс выглядел так, будто город устал притворяться, что всё позади. Дома были целы, улицы — спокойны, но в воздухе всё ещё чувствовалось напряжение, как после грозы, когда ты не уверен, ударит ли молния снова. Майк сидел на краю кровати, уставившись в пол. Его комната почти не изменилась — постеры, полки с фигурками, старые тетради. Только он сам был другим. Оди стояла у двери. Она держала руки сцепленными, словно боялась, что они начнут дрожать, если она их отпустит. — Ты хотел поговорить, — тихо сказала она. Майк кивнул, не поднимая взгляда. — Да. Я… я давно должен был это сделать. Между ними повисла пауза. Не тяжёлая — скорее усталая. Такая, которая возникает, когда оба уже знают конец разговора, но всё равно боятся услышать его вслух. — Это из-за войны? — спросила Оди. — Из-за всего, что случилось? Майк наконец посмотрел на неё. В его глазах не было паники. Только честность. — Нет. Не только. — Тогда из-за чего? Он вдохнул. Медленно. Словно собирался прыгнуть с высоты. — Потому что я больше не чувствую того, что должен чувствовать. Оди не вздрогнула. Не заплакала. Только кивнула, как будто внутри неё что-то тихо встало на своё место. — Ты любишь кого-то другого? — спросила она прямо. Майк растерялся. — Я… не знаю. Я правда не знаю. Но я точно знаю, что если мы продолжим делать вид, будто всё хорошо, мы оба будем лгать. Она подошла ближе. Очень осторожно. — Ты меня больше не любишь? Он закрыл глаза. — Не так, как раньше. И это нечестно по отношению к тебе. Оди долго молчала. Потом протянула руку — не для того, чтобы удержать его, а чтобы попрощаться. — Тогда мы должны быть честными, — сказала она. — Даже если это больно. Они не обнялись. Не поцеловались на прощание. Просто стояли напротив друг друга, два человека, которые прошли через ад — и теперь выбирали правду. Когда Оди вышла из комнаты, Майк почувствовал не облегчение. А пустоту. На заднем дворе дома Байерсов Уилл сидел с блокнотом на коленях. Он не рисовал. Просто держал карандаш, вертя его между пальцами. Картина лежала в папке. Та самая. Он думал, что после победы над Векной станет легче. Что кошмары уйдут. Что сердце перестанет болеть. Но некоторые вещи не исчезают вместе с монстрами. — Ты опять не рисуешь, — сказала Робин, плюхаясь рядом. — Это уже тревожный знак. — Я думаю, — ответил Уилл. — О, нет. Это ещё хуже. Она заглянула в папку, и Уилл не успел её закрыть. — Подожди… — Робин прищурилась. — Это же… Майк? Уилл напрягся. — Не лезь, пожалуйста. — Уилл, — Робин стала серьёзной. — Ты понимаешь, что он должен это увидеть? — Нет, — резко сказал он. — Он не должен. — Он должен, потому что иначе ты так и будешь молчать до конца жизни. Уилл сжал папку. — Если он узнает… всё изменится. — Уже изменилось, — сказала Робин мягко. — Просто ты этого боишься. С крыльца за ними наблюдала Оди. Она всё слышала. И понимала больше, чем кто-либо. Вечером Майк шёл по улице, сам не зная зачем. Ноги привели его к дому Байерсов. Свет в окне был включён. Он постучал. Дверь открыла Джойс. — Майк? Всё в порядке? — Я… можно я поговорю с Уиллом? Она посмотрела на него внимательно. Слишком внимательно. — Конечно. Он у себя. Майк поднялся по лестнице. Сердце билось слишком быстро. Он постучал в дверь. — Уилл? Это я. Пауза. — Заходи. Уилл сидел на кровати. Между ними — расстояние, которое раньше не существовало. — Ты в порядке? — спросил Майк. — Да. А ты? Майк пожал плечами. — Я расстался с Оди. Уилл замер. — О. — Это было правильно, — добавил Майк. — Но… сложно. Он заметил папку. Узнал стиль. Узнал цвета. — Ты рисовал? Уилл медленно закрыл папку. — Немного. Майк не знал, почему сказал это: — Ты всегда рисуешь то, что не можешь сказать. Уилл поднял на него взгляд. И в этот момент трещина между ними стала чем-то большим. Чем-то, что больше нельзя было игнорировать.