Часть 8 Petit pécheresse

      А затем начался Ад… Ритали помогала мне помыться, вычищала жёсткими губками, намыливала и смывала с меня всё, кажется, включительно и верхний слой кожи. Мне казалось, что с меня заживо её сдирают. Она намазывала меня пахнущими маслами, олеями и бог знает чем ещё. Вымывала волосы, пытаясь оторвать их с головы. После всех этих экзекуций, я чувствовала себя не посвежевшей, а изнеможденной. Мне казалось, что меня физически и морально пытали.       Затем она начала кремовать мне руки, чистить ногти, красить их в бледный персик. Делала мне массаж лица, слегка выкрашивала губы и… — Прекрасно! — Только в её тоне нет искренности. — Теперь ты похожа на девушку, на леди, на аристократку.       Меня окрашивает гневный румянец, а хочу ей чем-то ответить, но она просто садится на кровать напротив и прячет лицо в ладонях. Она выглядит не менее напряжённой и уставшей чем я. Но когда мы вновь встречаемся взглядами, то она довольно улыбается. Оглядывает меня. — Ладно, я сделала всё, что смогла. Осталось нарядить тебя в платье и можем ехать. — А как я в платье на лошади? — Искренне удивилась я. — В карете, Ваше Высочество. — Улыбается. — В простой, скорее похожей на повозку, но карете. Всё-таки это важное событие. — не без ехидства озвучивает. — Ясно… — Я больше и не знаю, что сказать. — То есть мы уже должны…? — Да, тебя нужно запаковать в платье и будем спускаться.       А затем она выходит из комнаты и возвращается с платьем. Оно светлое и простое. Не белое, а кремовое, такое красивое, такое мягкое оказывается на ощупь — словно моё. Ощущается именно так. Мне даже неловко становится от мысли, что я буду на церемонии в чем-то настолько прекрасном. Я была бы готова надеть его на полноценное торжество — на настоящий бал в нашу с Миккелем честь, когда до этого дойдёт.       Я смотрела в зеркало и ощущала себя королевой — его королевой. Пусть будучи в таком положении всё должно быть странно и неправильно, но вероятность скрестить наши души клятвами Древних ощущалась правильно. Подходяще. По-настоящему.       Это заставило сердце взволнованно сжаться и вновь ринуться стакато. Моя рука скользнула по браслету подаренному Миккелем. Он действительно размышлял над подарком, хотел сделать приятное и привлечь моё внимание. Я могла бы сказать, что у него это получилось, но он и так не выходил у меня из головы. А сейчас… сейчас я должна была стать его, а он — моим, вот только последствия ведь будут катастрофическими.       Ритали всё это время спокойно наблюдала за мной, ничего не сказав даже когда я замерла на несколько бесконечных мгновений. Она рассматривала меня как образ, который сама и создала и, вроде, довольно ухмылялась. Спустя какое-то время мы спустились вниз — она была права насчёт кареты. Она не сравнится с той, что подарила мне виконтесса Брентье. Эту повозку едва ли можно назвать каретой. Пусть она и чистая, возможно, даже лучшая которую можно было найти за такое короткое время, но… — О, Древние Силы! — Голос Миккеля возвращает меня в реальность и я оборачиваюсь.       Он смотрит на меня, нет, он разглядывает меня. Рассматривает так внимательно, словно хочет заметить каждый стежок, каждую ниточку и ленту. Его взгляд медленно скользит с подола платья выше и выше, а я ощущаю его почти физически. Словно он касается меня, поглаживает, массирует, обнимает. Мы замираем в этом моменте — параллельной реальности, где я едва дышу от его пристального взгляда и интенсивности, но сама не способна отвести глаз. Он делает несколько шагов ко мне, останавливаясь напротив, всего в полуметре и теперь рассматривает моё лицо.       Я ощущаю как по щекам расползается жар от его пристального внимания. От его взгляда, что пожирает каждую черту моего лица. От улыбки, что акульим оскалом возникает на его губах. От чёртовых ямочек, что появляются следом. А когда он облизывает губы и сглатывает глядя мне прямо в глаза я ощущаю как нечто горячее сворачивается внизу моего живота.       Я не знаю, как долго мы стоим в этом молчании, но нас прерывает Ритали. Она покашливает, а затем спокойно произносит, что нас, вероятно, уже ожидают.       Оцепенение слетает вместе со странным ощущением и я направляюсь в карете. Миккель забирается следом. Он ничего не говорит, но наверняка знает, что и я его разглядываю. Он великолепен — таким какой должен быть принц, но всё ещё с растрепанными волосами и озорными глазами. Он не похож на того, кто часами будет сидеть в кабинете обсуждая политику или реформы. Он скорее тот, кто озвучит свою идею с широкой улыбкой, а потом просто уйдёт. А если кто-то не будет с ним согласен, то тело того человека внезапно впечатается в стену… или окно, или кулак Миккеля. — Ты выглядишь великолепно, — голос Миккеля внезапно прерывает тишину. — Восхитительно и неописуемо, Фрея.       От его слов вдоль позвоночника разливается тепло и я могу лишь кивнуть. Мне хочется тоже что-то сказать, но я не успеваю, потому что он тянет меня к себе и целует. Так горячо и вкусно, сжимая меня в крепких объятиях, что я понимаю — корсет был со мной нежен. Он целует, исследуя мой рот, кусая мои губы и язык, вдыхая меня и… Чёртовы бабочки в животе от одного лишь поцелуя, это возможно?       Он отрывается от меня и вновь разглядывает, так пристально и радостно словно я его подарок, словно я лучшее, что с ним случалось и это заставляет моё сердце болезненно сжаться. — Ты не представляешь насколько ты восхитительна. Насколько, — его большой палец оказывается на моих губах, поглаживая их, — ты очаровательна с румянцем на щеках и смущением в глазах. Ты такая, чертовски вкусная и моя. — На его лице расползается улыбка, — чертовски моя и сегодня станешь моей перед лицом Древних и всем миром.       В его словах столько воодушивления, столько страсти, что я могу лишь кивнуть и отвернуться. Что бы он не говорил — это странно, он заставляет меня чувствовать себя счастливой и испуганной одновременно и это мне не совсем нравится. И как бы я над этим не размышляла, а мы уже едем к храму. Как бы я не противилась этому своей головой, я все равно облизываю и закусываю губы. Сердце грозиться выпрыгнуть из груди, а дыхание медленно возвращается в норму. Я смотрю в окно…       Храм оказывается не в самом посёлке, а на склоне — даже на утёсе. А я ведь даже не знала, что у нас есть такие нежные виды, такая природа… Это место оказалось невероятно привлекательным своим аскетизмом. Высокое, из тёмного камня и плит, с небольшими, но тоже высокими окнами… Замок того, кто не желает встреч с гостями. Но не замок, а храм же? Или?       Мне всё ещё неловко в этом платье, но я понимаю что оно самое минималистичное, какое можно представить и устроить для нашей церемонии. Миккель же выглядит почти так же как и обычно, хотя сейчас он без лёгкой щетины. На нем коричневые штаны и рубаха навыпуск, жакетка просто перевязана на торсе, волосы в привычном творческом беспорядке. У него на лице играет довольная улыбка, снова. О, да… он доволен происходящим, это прямо светится на его лице, мерцает в его глазах.       Мы подходим к храму и остальные ребята нас покидают. Взамен их перед нами появляется старец — проповедник ли? Я не могу понять, сколько ему, но он действительно старец. Кожа на его лице и руках покрыта морщинами и веснушками. Он высокий и седовласый, глаза, в прошлом сияющее голубым, светят бледным льдистым цветом. Даже выглядя так мужчина умудряется производит впечатление сильного, достойного человека. — Очень рад, очень рад. — Нас приветствовал низкий, хриплый голос. — Не так часто к нам приходят гости. Да ещё и с таким запросами.       Мне показалось, что было бы странно для них ждать гостей будучи на утёсе в неведомых далях, но… Сановник оказался приветливым, странно приветливым, но всё же… — Мы были очень рады вас удивить, Доминик. Надеюсь, у вас есть всё для церемонии? Мужчина улыбается. — Да, у нас есть всё необходимое. Всё в оригинале и отличном состоянии.       Если честно — меня передергивает. Я понятия не имею, что необходимо для церемонии. Лишь то, что моё присуствие, правда и желание. Мужчина ведёт нас за собой внутрь и атмосфера здесь… завораживает. Это странно и тихо. Словно все звуки приглушены, словно здесь обитает магия… чудеса и что-то потаенное. Моя кожа вся в мелких мурашках, но присутствие здесь ощущается так хорошо… так правильно. Приятно даже. Всё это слишком двояко и волнующе.       Пробирает до самых костей, а вся странность и неловкость ситуации — исчезает. Всё здесь наполнено сакральностью, сокровением, милостью… Это так странно и непривычно, необычно.       После всех моих недель скитаний, поисков и себя и Миккеля — это передышка. Свежий, ласковый ветерок, свобода и чистота. Простота.       Храм Хаоса… впечатляет. Если сначала мне казалось, что окна одинаковой формы, то изнутри… Всё совсем не так. Начиная всматриваться в детали можно заметить в них несостыковки. Несовпадения с реальностью и привычным. От этого бегут зябкие мурашки, но это не пугает. Не пугает в привычном смысле, скорее наоборот. Словно здесь с нами играет пространство, Высшая Сила, что-то невообразимое…       Мы проходим в небольшую комнатку — маленькую и пустую, здесь лишь постель и окно. Даже несмотря на то, что окно маленькое — света в комнате достаточно. Здесь я должна провести час наедине со своими мыслями. Решить, стоит ли давать КЛЯТВУ в таком храме.       Мурашки по телу от этого места. Едва меня оставили одну как я услышала жалобный вой волка. У нас водятся волки? Они воют днем?       Час показался мне вечностью. Целый час ничего не делать, просто слушать тишину. Шум ветра сквозящего в окно, шипение половиц и биение собственного сердца. Каждое сглатывание, каждый вдох и выдох. Это ощущение просто сводит с ума, заставляя терять связь с реальностью.       А затем стук в дверь и мне улыбается маленький мальчик — светловолосый, с голубыми огромными глазами. Он кивает мне и предлагает следовать за ним. Мы спускаемся в центральный зал — если его можно так назвать. Большой хол, свечи, алтарь и… больше мой взгляд не находит ничего. Здесь жутко… муторошно и тихо. Весьма отличается от приятного беспокойства, что было ощутимо когда мы прибыли.       Миккель появляется позади и до того, как увидеть его — я ощущаю. Его присутсвие незыблемо, немыслимо интенсивно. Его рука скользит по моей пока наши ладони не встречаются. Затем он переплетает наши пальцы и тянет меня за собой. Спустя пару десятков шагов мы оказываемся у алтаря. По крайней мере я считаю, что это он. Мне кажется, я слышу какой-то шум напоминающий музыку, но я не уверена. Миккель просто становится рядом и молчит, что не совсем в его привычках, но атмосфера здесь просит — требует — тишины и внимания.       Мы этого не знаем, но это ощущается кожей. Словно услышав мои мысли откуда-то дует ветерок — лёгкий, но заставляют мурашек танцевать на моей коже. Я не знаю, что должно происходить дальше и это сводит меня с ума. Воспитываясь в качестве будущей королевы я часто имела дело со странными правилами как в этикете так и политике, но сейчас… Я чувствую себя неподготовленной и глупой. Всё ещё не зная в чём поклясться Древним.       Бесконечное множество ударов сердца спустя я слышу шаги, вероятно, мы оба слышим, потому что почти одновременно поворачивается на звук. Я медленно выдыхаю.       Перед нами появляется тот же старик, который нас приветствовал и мальчик, с которым я успела познакомиться, но сейчас они выглядят иначе. На мужчине странная маска, выражение лица которой начинает меня пугать, тёмный китель он сменил на бледно-мятный сейчас, на руки надел тонкие кожаные перчатки. В руках он держит доску с парой чаш, кубком и миской. Рядом с ним семенит мальчишка — его внешность тоже отличается от того, что я видела в прошлый раз. Его наряд кажется простым и более потрёпанным чем раньше, он идёт босиком, а на его лице нарисованы странные линии и знаки. Я не могу сказать точно, но возможно это рунопись. Всё его лицо расчерчено короткими и длинными линиями, плавными зигзагами и точками. Но при этом всем, самое жуткое — его улыбающееся лицо, оно безумно!       Эти двое останавливаются, обходя нас, на другой стороне жертвенника и старик кивает. Он ставит на алтарь поднос с принесенным и просит нас протянуть к нему руки. Миккель протягивает правую, а я — левую, мужчина хватает каждого из нас у самих локтей и начинает что-то проговаривать. Я не могу разобрать слов… я даже не уверена на каком языке он читает молитву. Если это молитва…       Затем он отпускает нас и внезапно позади гаснет свет, а свечи у алтаря наоборот — загораются. Возможно, я должна была сейчас испугаться, но… Всё воспринимается так правильно и спокойно, словно мы на своём месте. Именно там, где и должны быть.       Мальчик просто садится на алтарь по левой стороне — ближе к Миккелю и внимательно наблюдает за происходящим. Его глаза — мне кажется — светятся фиолетовым, или это лишь оттеняет темнота и моё волнение? Я не знаю, но стараюсь на этом не зацикливаться.       Мужчина наливает из кувшина жидкость. В обе чаши и миску, а затем протягивает руку Миккелю, тот протягивает свою в ответ и спустя секунду в чашу начинает капать его кровь. Я не вижу раны и не могу понять откуда кровь, но стараюсь не фокусировать на этом внимание. Вода в чаше приобретает розоватый оттенок. Доминик отпускает Мика и тянется теперь ко мне.       Его руки жёсткие и горячие, они словно опаляют мою кожу, проникая под неё и заставляя кровь закипать. Я не вижу открытой раны, но мне больно и каким-то образом кровь стекает с моей ладони.       Все это длится лишь пару коротких мгновений, а затем малыш досыпает что-то в чашу и жидкость приобретает фиолетовые оттенки. У меня нет слов, да и атмосфера не располагает. Лишь священник помешивает жидкость и вновь что-то шепчет. Теперь это кажется мне каким-то безумным ритуалом, глупостью, если верить в проклятия и прочее, но… — Теперь ваши клятвы, — Хрипло, едва слышно озвучивает Доминик. — кто первый? — Давайте я, — начинает Миккель. Он оборачивается ко мне, беря мою руку в свою ладонь, а вторую опуская в чашу. — В этот день, в этот час перед Древними я хочу поклясться тебе, Фрея, присягнуть тебе на верность и доверие. Открыть свои чувства и мысли. Я был сражен тобой ещё тогда — давным давно, и с того самого момента я хотел, чтобы ты стала моей. Это глупое детское желание превратилось в одержимость с точкой невозврата в день твоего рождения. Когда я из темноты наблюдал за тобой, танцующей с недостойными тебя. Это не просто желание владеть тобой или подростковая похоть, — он мягко поглаживает мою ладонь, а я едва могу дышать, — это странная жажда из самого сердца. Не только твоего тела, а твоей души, твоего сердца, твоих мыслей. Я не знаю, называется ли это любовью, но я жажду тебя своей королевой и готов пойти ради этого на всё…       Голос Миккеля затихает, но он не отпускает мою руку. Я не знаю, что делать. Должна ли я так же взять его за руку и опустить другую ладонь в чашу? Должна ли озвучить нечто такое же красивое или сказать правду? Конечно, здесь приемлема только правда, но разве его слова были таковыми на самом деле? Разве он мог — такой глупый подросток — так смотреть на мир… на меня? — Госпожа Фрея, — Доминик мягко улыбается указывая на чашу, — опустите свою руку к Миккелю и озвучте вашу клятву.       Я киваю и опускаю ладонь — вода оказывается тёплой, до странного приятной и мягкой. Взгляд Миккеля всё это время направлен на меня и теперь я на него отвечаю. — Здесь, перед лицами Древних, я клянусь быть с тобой, Миккель. Быть твоей опорой, твоей поддержкой, твоей музой или голосом разума. Просто быть твоей. Мои слова, — я сглатываю, — идут от чистого сердца, пусть и без страсти, которую разделяешь ты. Я дала тебе слово, что в обмен на помощь приму тебя своим мужчиной, мужем и я верна своим словам. Пусть это и похоже лишь на сделку, я не считаю, что это не может стать чем-то большим. Я благодарна тебе, я понимаю тебя, я разделяю твои взгляды, а теперь разделю с тобой и свою жизнь.       Мой голос затихает, но сердце наоборот ускоряет свой ритм, в горле за время речи уже успело пересохнуть, а смущение от собственных слов затапливает меня изнутри. Миккель заставляет меня вздрогнуть, когда переплетает наши пальцы, а затем мы оба поворачиваемся к Доминику. — Ну что ж… — он внимательно оглядывает нас и посыпает наши руки чем-то пекучим.       В моей руке возникает боль, лёгкое жжение по всей ладони и запястью, что поднимается выше и выше до самого плеча. Не сразу, но я замечаю, как по моей коже от ладони вверх вместе с покалыванием взлетает рисунок. Тонкое плетение завитков, едва заметное, но такое красивое. Оно возникает лишь на пару мгновений, а затем исчезает. Я замечаю, что и Миккель внимательно оглядывает свою руку. — О, Древние… — Его голос наполнен восхищением и неверием и я его полностью разделяю.       На обоих наших руках словно чернилами на запястьях возникают рисунки. Плетёные браслеты на тех руках, что мы окунали в чашу. Моя метка выглядит гораздо бледнее его, но она так же хорошо видима на моей светлой коже. Миккель касается своей — касается так, словно это нечто сакральное, божественное — ведь так и есть, а затем переводит взгляд на мою руку. Касается нежно, едва оставляя ощущение подушечек своих пальцев на моей коже. — Они великолепны, — шепчет и оборачивается к Доминику, — что теперь? — Твоя метка выражена ярче, потому что твоё желание было ярче и глубже. Со временем она может как побледнеть, так и стать ярче. А касательно того, что теперь — ты можешь поцеловать свою сынтрóфос.       Я чувствую как к щекам приливает жар — стоит лишь вспомнить о его поцелуях, но Миккель удивляет меня. Он мягко притягивает меня к себе и целует в уголок рта. — Наконец-то моя…

Нота бене:

      Стакато — прерывистое, короткое исполнение звуков. В переносном смысле — учащенное сердцебиение.       Китель — длинная свободная тёмная туника священослужителей.       Сынтрóфос — фторая половинка.