Глава 5: Гоблины

На следующее утро Гарри проснулся слишком рано — так, будто внутри него кто-то включил тревогу. В доме ещё было темно, за стеной храпел дядя Вернон, и тишина казалась неспокойной, а настороженной: как будто дом слушал вместе с ним. Гарри лежал, не двигаясь, и пытался понять — было ли вчера на самом деле. Он сунул руку под подушку, потом в карман старых штанов, которые Петунья бросила ему “на вырост”, и нащупал круглое, гладкое. Пуговица была там. Холодная — сначала. Потом чуть теплее, будто жила своей маленькой жизнью. Значит, это не сон. От этого стало и легче, и страшнее одновременно. Сегодня его не заперли в чулан. Петунья называла это “за хорошее поведение”. Гарри называл это “пока не нашли повод”. Гарри поднялся осторожно, как вороватая тень. Половица возле кровати скрипнула — и он замер. Ничего. Тишина. Ещё рано. Слишком рано даже для Петуньи. Он умылся ледяной водой — так, чтобы не расплескать. Быстро натянул одежду. Сел на край кровати и посмотрел на маленький прямоугольник окна. На улице бледнело небо. До полудня было ещё слишком много часов. Эти часы обычно были одинаковыми: слушаться, молчать, не мешать. Но теперь у Гарри внутри сидела мысль, которую невозможно было выгнать: в полдень я уйду. И от этой мысли ему хотелось плакать — не от боли. От облегчения. Он ещё раз проверил пуговицу, спрятал её глубже — в носок, как и в прошлый раз, — и заставил себя начать день. Когда наверху хлопнула дверь, Гарри уже стоял на кухне. Петунья, взъерошенная, с недовольным лицом, посмотрела на него так, будто он испортил ей утро самим фактом существования. — Завтрак, — бросила она. Это был хлеб и маргарин. Чашка чая — почти прозрачного. Гарри ел быстро и тихо, не поднимая глаз. В горле стоял комок, и ему казалось, что если он проглотит его неправильно — всё рухнет, пуговица исчезнет, а камин и огонь останутся где-то в чужом мире навсегда. — Поторопись, — сказала Петунья. — И убери крошки. Дадли не любит, когда вокруг грязь. Гарри кивнул. Дадли спустился позже. Довольный, сытый, как всегда. Он прошёл мимо Гарри, словно тот был воздухом, и только на секунду задержал взгляд на его ухе — там ещё оставалась слабая краснота после вчерашнего рывка. — Пап сказал, ты опять… — начал он и улыбнулся. Гарри не ответил. Он просто опустил глаза и продолжил вытирать стол. Пуговица в носке давила на кожу и одновременно успокаивала, как маленький тайный талисман. Дальше были дела: газон, мусор, полировка чего-то, что и так блестело. Ланч для Дадли — аккуратно, как для короля. Петунья ходила рядом, следила, будто боялась, что Гарри испортит даже воздух. Время тянулось. Потом вдруг стало идти быстрее — как бывает, когда ждёшь удар. К одиннадцати Гарри уже считал не часы — минуты. К одиннадцати сорока он вытер руки так тщательно, будто мог смыть тревогу вместе с грязью. В одиннадцать пятьдесят пять он вышел на улицу. Ему нужно было место, где никто не увидит, как он исчезнет. Он выбрал кусты — ветер шевелил листья, и казалось, что сама улица смотрит на него чужими, аккуратными окнами. Гарри присел, втянул голову в плечи и сжал носок там, где была пуговица. Пожалуйста. Он не знал, кому он это говорил. Себе? Лили? Джеймсу? Хайсе? Но слово вышло само. И пуговица стала горячей. Мир дёрнулся. Скрутило живот, как будто его схватили изнутри и потянули через воздух. Звуки растянулись, стали далёкими. Гарри даже не успел испугаться по-настоящему — всё закончилось слишком быстро. Он упал в мягкое кресло у камина. Тепло ударило в лицо. Запах дерева, дыма и чего-то сладкого — чая, печенья, дома. Пламя в камине было живым, настоящим. Оно трещало, как будто радовалось. Гарри выдохнул. И только тогда понял, насколько он устал. — Ты вовремя, — раздался голос. Хайсе сидел неподалёку, чуть боком к огню. Сегодня он выглядел собраннее, чем вчера — как человек, который всю ночь думал и принял решение. Шрам на щеке в свете пламени казался тоньше, но от этого не менее заметным. Гарри поднялся — неловко, не привыкнув ещё к тому, что ему можно вставать, когда хочется. Хайсе встал тоже и, не говоря ни слова, раскрыл руки. Гарри замер на секунду. Потом сделал шаг вперёд. Объятие было коротким — но тёплым. И в этом тепле было что-то странное: обязательство. Как будто Хайсе закреплял реальность. — Теперь так будет каждый раз, — тихо сказал он, отпуская Гарри. — Чтобы ты не привыкал думать, что безопасность — это случайность. Гарри кивнул. У него в горле снова встал ком. — Ты… ты не спал? — вырвалось у него. Хайсе усмехнулся без веселья. — Спал. Но мало. Он кивнул на стол. Там лежали две мантии. Чёрные, плотные, с глубокими капюшонами. И одна — поменьше, явно по размеру Гарри. — Это для нас, — сказал Хайсе. — Сегодня мы пойдём в банк. Гарри моргнул. — В банк?.. — В Гринготтс, — спокойно ответил Хайсе. — Туда, где хранится то, что должно было быть твоим. И туда, где остаются следы, когда кто-то “случайно” забывает о ребёнке на десять лет. Гарри не понял половины, но слово следы прозвучало правильно. Как что-то, что можно держать в руках. — Зачем? — спросил он тихо. Хайсе сел напротив и показал на мантию. — Потому что письма и отчёты по твоему счёту не приходили тебе. Ни разу. — Он говорил ровно, но в голосе дрожал гнев, который он держал. — Потому что если завещание твоих родителей существует — а оно существует — то оно должно было заработать. А оно… не работало. Или его заставили молчать. Гарри сглотнул. — У меня… есть счёт? — Есть, — сказал Хайсе. — И не только счёт. Там может быть всё, что оставили твои родители. И там может быть имя того, кто распоряжался этим вместо тебя. Он наклонился ближе. — Сегодня нам нужны факты. Бумага. Записи. То, что можно положить на стол в суде и сказать: “Вот. Посмотрите”. Слово “суд” прозвучало слишком большим для Гарри. Он почувствовал, как у него холодеют пальцы. — Я… я не хочу проблем, — выдохнул он, сам удивившись. Хайсе посмотрел на него долго и мягко. — Гарри, проблемы уже есть. Только они не у нас в руках. Он протянул мантию. — Надень. Капюшон — только в банке. Мантии сделаны так, чтобы нас не узнали: голос будет другим, а лицо — как тень. Но это не делает нас невидимыми. Это просто… шанс пройти спокойно. Гарри взял мантию. Ткань была тяжелее, чем казалась, и пахла чем-то нейтральным — чистым. Не чуланом. Не кухней Дурслей. Чистотой, которая не липнет. — Кики, — позвал Хайсе. Кики появилась почти мгновенно, словно вынырнула из воздуха. Уши дрожали, глаза блестели. — Да, хозяин? — Нас не будет пару часов. Подготовь еду к нашему возвращению. И… — он на секунду задумался, — если кто-то придёт — никого не впускай. Глаза Кики расширились. — Конечно, хозяин. Никого. Хайсе кивнул. — Пойдём, — сказал он Гарри. — Возьми меня за руку. Гарри послушно протянул ладонь. И мир снова скрутило — но по-другому. Не резкий рывок портуса, а чувство, будто тебя затягивает в водоворот, где нет воздуха и есть только движение. Гарри зажмурился. Ему казалось, что его выворачивает наизнанку. Потом всё закончилось. Он стоял на улице — в узком месте между кирпичными стенами. Вокруг пахло мокрым камнем, пряностями и чем-то сладким, как карамель. Рядом кто-то смеялся, где-то звякали колокольчики. Хайсе отпустил его руку и посмотрел по сторонам. — Добро пожаловать, — сказал он тихо. — Косой переулок. Гарри успел увидеть витрину с метлами, толпу в странных одеждах, коробки с книгами… и всё это было настолько неправдой, что у него закружилась голова. Но Хайсе не дал ему утонуть в этом. — Не залипай, — сказал он мягко. — Смотри на меня и делай как я. Они пошли. В конце улицы возвышалось здание, которое невозможно было перепутать ни с чем. Белое, холодное, как кость. С колоннами и высокими дверями. На фоне шумного переулка оно выглядело как суд и крепость одновременно. Гарри невольно замедлил шаг. — Гринготтс, — тихо сказал Хайсе. — Держись уверенно. И не бойся смотреть им в глаза, но… не вызывай. Гарри кивнул, хотя сердце у него колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Внутри было прохладно. Зал был огромный, высокий, сияющий. В воздухе стоял запах металла и камня. За стойками работали маленькие существа с острыми чертами и глазами, которые видели слишком много. Гоблины. Они не улыбались. Они смотрели так, будто взвешивали людей на невидимых весах. Хайсе подошёл к ближайшей стойке и сказал спокойно, деловым голосом — совсем другим, чем у камина: — Запрос на аудит по дому Поттер, — и протянул конверт гоблину. Тот раскрыл его, быстро пробежал глазами текст и кивнул. — Следуйте за мной, господа. Гарри понял, что он задержал дыхание, только когда снова смог вдохнуть. Их повели не в зал, а в сторону — туда, где людей было меньше, где шаги звучали иначе. Дальше был короткий коридор, дверь, небольшая комната с каменным столом и лампой, свет которой не грел. Двое гоблинов-охранников стояли у стены, как статуи. — Капюшоны снять, — сказал сопровождающий. Хайсе без споров снял. Гарри повторил, чувствуя себя голым. Гоблин достал тонкий, почти изящный ланцет. — Подтверждение крови. Быстро. Хайсе протянул руку первым. Лёгкий надрез — капля. Потом Гарри. Боль была маленькая, но Гарри всё равно дёрнулся. Воспоминания о ремне и кулаках вспыхнули мгновенно. Хайсе положил ладонь на его запястье — всего на секунду. Я здесь. Гоблин капнул кровь на пергамент. Пергамент вспыхнул тонкими рунами, как будто ожил. Гарри увидел своё имя. Настоящее. Чёткое. Как печать. Гарри Джеймс Поттер. Рядом — запись Хайсе. Не имя. Строчка, от которой тянуло холодом: «Личное имя — запечатано». А ниже — род и дом. Гоблин сложил пергамент, будто это был обычный чек, и коротко кивнул: — Подтверждено. Проходите. Их провели дальше. Кабинет был меньше, чем зал, но от него веяло властью сильнее. Камень, металл, тёмное дерево. Ни одной лишней вещи. Только полки с папками и пергаментами, аккуратно выстроенными, как оружие. За столом сидел старый гоблин. Его волосы были седыми, глаза — тяжёлыми и умными. Он поднял взгляд, и Гарри почувствовал, что этот взгляд стоит больше, чем крики Вернона. — Садитесь, — сказал гоблин. Хайсе поклонился — коротко, ровно. Гарри повторил, неловко, но искренне. — Меня зовут Гелбиц, — представился гоблин. — Старший аудитор по делам благородных домов. Вы просили аудит по дому Поттер. Хайсе кивнул. — Да. И подтверждение: что мой младший брат не получал ни одного отчёта, письма и уведомления за годы. И — копию условий завещания его родителей. Гоблин посмотрел на Гарри. — Вы — наследник? — спросил он. Гарри хотел сказать “я просто Гарри”, но язык не повернулся. — Да, — выдохнул он. Гоблин кивнул, словно отмечая это галочкой. — Тогда слушайте внимательно. Аудит — это факты. Факты не любят эмоций. Он положил на стол тонкую папку и открыл. — Дом Поттер имеет активы. Счёт действует. Хранилища — существуют. Отчёты формировались. Гарри почувствовал, как у него начинает кружиться голова. — Отчёты… формировались? — переспросил он. — Да, — сухо ответил гоблин. — И отправлялись опекуну. Хайсе даже не моргнул, но Гарри заметил, как у него напряглись плечи. — Имя опекуна в документах? — спросил Хайсе спокойно. Гоблин поднял взгляд. — Прежде — второе. Письма. Уведомления. Доступ наследнику к информации. Он перелистнул страницу. — Доступ наследнику был ограничен по распоряжению опекуна до достижения возраста поступления в школу. Затем… продлён. — Гоблин произнёс это слово так, будто оно было неприятным. — И далее продлён снова. Гарри замер. — Но… мне никто… — он запнулся, — мне даже не сказали, что я… что я волшебник. — Именно, — сказал гоблин ровно. — И это — нарушение стандартной опекунской практики по протоколам Министерства. Не преступление само по себе… но серьёзный повод для разбирательства. Особенно если в завещании прописаны условия. Хайсе тихо спросил: — В завещании прописаны. Это звучало не как вопрос, а как ставка. Гоблин вынул ещё один пергамент — копию, но с печатью банка. — Прописаны, — подтвердил он. — Завещание Джеймса и Лили Поттер. Условия активируются в пользу наследника. Среди пунктов: финансовые отчёты должны быть доступны законному представителю, а по достижении школьного возраста — и наследнику. Также указано обязательство опекуна обеспечить информирование ребёнка о магическом мире, подготовку к школе и базовую безопасность. Гарри слушал и ощущал, как внутри него что-то ломается и собирается заново. Значит, это должно было быть. Значит, это не “просто так”. Значит, кто-то выбрал иначе. Хайсе говорил всё так же спокойно, но в голосе звенело: — Пункт о проверках условий проживания? Гоблин пролистнул. — Есть. Регулярный контроль благополучия. Формально — отчёты подавались. — Он сделал паузу. — Содержание отчётов… не всегда соответствует реальности. Гарри похолодел. — То есть… они писали… что всё нормально? — спросил он. Гоблин посмотрел на него чуть внимательнее. — Мы не читаем эмоции, мистер Поттер. Мы читаем бумагу. На бумаге у вас “удовлетворительные условия”. Хайсе медленно выдохнул. — И кто подавал отчёты? Гоблин перелистнул ещё страницу. — Лица, связанные с наблюдением. И подпись опекуна. И ещё — списания. — Он произнёс это слово почти с удовольствием: вот оно, то, что можно доказать. Он придвинул к ним лист с цифрами. — В течение лет происходили регулярные списания со счёта дома Поттер: “расходы на охрану”, “расходы на обеспечение безопасности”, “административные расходы по опеке”. Гарри смотрел на цифры и ничего не понимал. Но понимал другое: деньги уходили. — А… мне? — спросил он тихо. Гоблин перелистнул. — Предусмотрена сумма на личные нужды наследника. Небольшая, но стабильная. Она должна была поступать… — он поднял взгляд, — в распоряжение опекуна для обеспечения ребёнка. Подтверждения, что средства доходили до наследника, банк не имеет. — Все эти права были нарушены. Я хочу поговорить с представителем банка, — жёстко сказал Хайсе. — Вы обвиняете банк, мистер Тодоров? — приподнял бровь гоблин. — Нет. Но я хочу, чтобы банк помог. Речь идёт о наследнике дома Поттер и о главе дома Тодоров. — Хайсе поднял руку и показал кольцо с гербом. — Банк не вмешивается без формального запроса, — сухо добавил гоблин. — Мы храним. Мы фиксируем. Но мы не действуем, пока кто-то не потребует проверки. Гоблин нахмурился, выдвинул из стола небольшие магические очки, надел их и внимательно посмотрел на кольцо сквозь зачарованные линзы. После секунды молчания он кивнул: — Признаю. Передо мной лорд Тодоров. Я немедленно сообщу о вас Главе банка. Гелбиц поднялся и вышел из кабинета так быстро, как позволяла его выученная сдержанность. Дверь закрылась. Тишина стала ещё плотнее. Гарри поймал себя на том, что держит дыхание, будто если вдохнёт — всё станет настоящим, окончательным. — Ты в порядке? — тихо спросил Хайсе. Гарри не сразу понял, что вопрос к нему. Он кивнул. Потом отрицательно мотнул головой. И снова кивнул — беспомощно, как всегда, когда внутри слишком много. — Я… — он сглотнул, — я не знал, что можно вот так… по бумаге… доказать. — Поэтому мы здесь, — ответил Хайсе. — Бумага не умеет жалеть. Но и врать ей труднее. Прошло несколько минут. Потом дверь открылась снова. Вошёл другой гоблин — ниже ростом, но шире в плечах. Двигался он медленно и уверенно, будто место само уступало ему дорогу. На шее у него висел плоский жетон-печать, тёмный металл на тёмной цепи. Гелбиц шёл рядом — на полшага позади. — Лорд Тодоров, — сказал новый гоблин, глядя прямо на Хайсе. — Я Крагдек. Управляющий внутренними делами банка. Мне сообщили, что вы требуете вмешательства. Хайсе поднялся. — Я требую не вмешательства, — сказал он. — Я требую, чтобы банк перестал быть слепым инструментом в чужих руках. Крагдек посмотрел на папку на столе, затем — на Гарри. — Это наследник? — Да, — коротко ответил Хайсе. Крагдек кивнул, словно поставил отметку. — Тогда слушайте условия, — сказал он. — Вы хотите документы. Вы хотите официальный статус для суда. Вы хотите остановить утечки. Он сел за стол — не спрашивая разрешения, как человек, который имеет на это право. — Первое. Банк выдаст копию завещания с печатью и предварительную выписку по операциям. Полный аудит займёт время, но мы ускорим процесс, поскольку речь идёт о благородном доме. — Второе, — продолжил он, — банк вводит “режим защиты наследника” по дому Поттер. До окончания аудита и до выяснения полномочий любые списания по статье “опека/охрана/обеспечение безопасности” будут временно заморожены. У Гарри внутри что-то дрогнуло — не радость, нет. Скорее ощущение, что у этой истории впервые появилась граница. — Это не милость, — добавил Крагдек, как будто прочитал его реакцию. — Это защита банка. Мы не любим, когда нас используют. Хайсе кивнул. — Третье, — Крагдек чуть прищурился, — имя опекуна и подписи на распоряжениях о продлении ограничений доступа. Вы этого просили. Это — самое опасное. Гарри непроизвольно напрягся. Крагдек вынул тонкий конверт из тёмной кожи и положил на стол между ними. — Здесь имя. Здесь подписи. Здесь номера распоряжений. Без домыслов, — сказал он. — Откроете, когда сочтёте нужным. Но помните: как только вы узнаете имя, вы не сможете делать вид, что не знаете. Хайсе взял конверт и спрятал во внутренний карман мантии. — Мы и не собирались, — сказал он. Крагдек поднялся. — Я не обещаю вам дружбы, лорд Тодоров. Но я обещаю вам документ. И в суде, если банк спросят — банк подтвердит. Хайсе ответил коротким поклоном. — Тогда мы говорим на одном языке. Крагдек кивнул Гелбицу и вышел. Гелбиц задержался, вынул из папки два пергамента, поставил на них печати — сухие, тяжёлые, как удары молота. — Копия завещания. Выписка операций. Уведомление о режиме защиты наследника, — перечислил он, протягивая Хайсе. — Полный отчёт аудита — позже. Но этого вам хватит, чтобы начать. Хайсе пробежал глазами текст так быстро, будто читал не строки, а слабые места. — Хватит, — сказал он. Гелбиц посмотрел на Гарри. — Мистер Поттер, — произнёс он сухо, но не зло. — На бумаге вы существуете. Не позволяйте никому снова сделать вас пустым местом. Гарри не нашёл слов. Он только кивнул. — Капюшоны, — напомнил сопровождающий у двери. Гарри натянул капюшон, и мир словно стал чуть дальше: голоса вокруг — чуть ниже, лица — чуть размытее. Это было странно успокаивающе. Они прошли коридор, вышли в главный зал. Там всё было тем же: металл, камень, холодный блеск, и сотни чужих дел, которым не было дела до Гарри Поттера. У дверей Хайсе на секунду остановился и сжал папку под мышкой — крепче. Как будто проверял: это не сон. Потом толкнул тяжёлые двери. И они вышли на улицу Косого переулка, в летний шум, в запахи сладостей и мокрой брусчатки — и свет ударил в глаза так ярко, что Гарри впервые за долгое время машинально прищурился, а не втянул голову в плечи.