Часть 3

Через полминуты внутренняя дверь с лязгом распахнулась. На пороге стоял парень — высокий, на голову выше спасительницы, с взъерошенными карими волосами и в мятом спортивном костюме. На лице — смесь недосыпа и мгновенной тревоги. Его взгляд скользнул по Зверюге, затем упал на Евгения, впитывая картину: бледность, кровь, неестественная скованность. — Блядь, Машка, опять?.. — Надо его обогреть и посмотреть, чё эти хуесосы ему сломали, — перебила она, уже входя в подъезд и таща Женю за собой. — Он за рёбра держится. И ноги, похоже, отбили. Высокий парень молча кивнул. Он не задавал вопросов. Процедура, похоже, была знакомой. Он аккуратно, но уверенно перехватил Евгения, взяв его почти на руки. Женя не сопротивлялся, его тело обмякло, отдавшись этому движению. Его чёрные глаза полу прикрылись, длинные ресницы отбросили тени на синеватые круги под глазами. Лифт с гудением и скрежетом повёз их на седьмой этаж. В тесной кабине пахло металлом и чужой жизнью. Мария стояла, прислонившись к стенке, смотрела в пол. Парень держал Женю, стараясь не трясти. Тишина была тяжёлой, но не неловкой — слишком много энергии уходило на простое перемещение. Квартира встретила их теплом и запахом старого паркета, лаврового листа из кухни и чего-то уютно-затхлого. Свет от дешёвой люстры-тарелки был ярким, жёстким, выхватывая каждую деталь: потёртый диван, заваленный журналами, гитару в углу, слои пыли на телевизоре. — Положи его пока, — сказала Мария, сбрасывая безрукавку на стул. — Я щас аптечку приготовлю. Мужчина осторожно уложил Евгения на диван. Тот издал тихий, сдавленный звук, когда спина коснулась поверхности, и снова схватился за бок. Его пальто, грязное и мокрое от снега, безвольно распахнулось, обнажив зелёный свитер. Он лежал, уставившись в потолок своими пустыми, чёрными глазами, будто не видя его. Его дыхание было поверхностным, прерывистым. Парень наклонился над ним, его лицо стало сосредоточенным, профессиональным. — Эй, дружище. Слышишь меня? — спросил он тихо, проверяя реакцию зрачков и натыкаясь на эту странную, бездонную черноту. Он поморщился, но не стал комментировать. — Где болит, кроме рёбер? Евгений медленно перевёл на него взгляд. Губы шевельнулись. — …Всё. — Одно слово, выдохнутое как последний остаток воздуха. Из соседней комнаты донёсся звук открывающегося шкафа и звяканье стеклянных баночек. Мария возвращалась с зелёной металлической аптечкой советского образца и миской с тёплой водой. Её движения были быстрыми и точными. — Дэн, посвети, — скомандовала она, опускаясь на колени рядом с диваном. В её руках уже была марля и бутылка с перекисью. Её голубые глаза, теперь при ярком свете казавшиеся почти прозрачными, внимательно изучали лицо Евгения, переходя от раны к ране, составляя план действий. Ночь была ещё далека от завершения. Мария двинулась к дивану, шаря в зелёной аптечке. Звякнули пузырьки. — Повезло вам, пиздюкам, что у меня свои в больнице работают. Знаю, как раны обрабатывать, — буркнула она, больше себе под нос, чем для кого-то конкретного. Она достала пару тонких резиновых перчаток, натянула их с привычным щелчком. — Дэн, подержи его, чтобы не дёргался. Дэн молча встал у изголовья дивана, положив руку на плечо Евгения — не для сдерживания, а скорее как якорь, точка контакта с реальностью. Осторожно, стараясь не причинить лишней боли, Мария с Дэном подняли грязный и мокрый зелёный свитер. То, что открылось взгляду, заставило женщину на мгновение застыть. Её бровь дрогнула, а в голубых глазах мелькнуло что-то, что трудно было назвать чем-то иным, кроме жалости и грусти, быстро подавленной профессиональной сдержанностью. Его торс был неестественно хрупким. Рёбра проступали так чётко, что казалось, будто кожа просто натянута на каркас. Мало жира, недостаточно мышечной массы, которые могли бы хоть как-то амортизировать удары. Каждый синяк, каждое красное пятно на этой бледно-синеватой коже выглядело особенно чудовищно, как вандализм на тонком пергаменте. — Так… — выдохнула Мария, её голос стал чуть тише, но не потерял деловитости. Она смочила марлю в тёплой воде и начала аккуратно промывать ссадины на его боку. — Щас будет больно… Но мне надо понять, что именно и как болит. Описывай мне реакцию.** Понял? Её пальцы в перчатках, тёплые и уверенные, начали мягко, но настойчиво прощупывать рёбра, проверяя каждую кость на целостность. Она следила за его лицом, за малейшим изменением в его пустом взгляде или напряжении мышц. — Глубоко вдохни… и резко выдохни, — скомандовала она. Евгений попытался. Его лицо исказила гримаса, и он подавил хрип. — Ясно. Трещина, а то и пара. Сдвигов нет, кости на месте. Повезло, что не пробили лёгкое. Потом её внимание перешло к животу. Там синяков было меньше, но её опыт подсказывал, что самые опасные повреждения могли быть внутри. Она начала профессионально, методично надавливать пальцами на разные точки: вокруг пупка, под рёберной дугой, внизу живота. Её глаза не отрывались от его лица, считывая реакцию. — Здесь? — надавила она на правый бок.. Евгений резко задержал дыхание, его веки дрогнули. — А здесь? — пальцы сместились чуть ниже. Он слабо кивнул, не в силах выговорить слово. — Опиши. Колет? Тянет? Распирает? — её голос был спокоен, но в нём появилась лёгкая, едва уловимая нота тревоги. Опытный врач знал, как выглядят симптомы внутреннего кровотечения. — …Тяжёло, — наконец выдохнул Женя, его голос был тише шёпота. — …И жжёт. Мария обменялась быстрым, понимающим взглядом с Дэном. В воздухе повисло невысказанное: «Могли и по почкам, и по селезёнке попасть. С такими синяками на рёбрах и этой худобой…» — Ладно, — отозвалась она, снимая перчатки. — С рёбрами ничего не сделаешь, только покой и тугое бинтование, чтоб не болтались. А вот живот… Надо следить. Любое усиление боли, головокружение, холодный пот — сразу кричи. Понял, парнишь? Это не шутки. Она взяла широкий бинт из аптечки и жестом показала Дэну помочь приподнять Женю. Её движения снова стали резкими и точными, но когда она обматывала бинт вокруг его хрупкого торса, стараясь не сделать слишком туго, её пальцы на миг замедлились, будто она вновь ощутила под тканью всю хрупкость и беззащитность этого странного, молчаливого существа на диване. Она продолжала работу молча, и только её сжатые губы выдавали смесь профессиональной концентрации и глухой, невысказанной злости за то, что сделали с этим «принцем». — Завтра этих дегенератов найдём, — её голос прозвучал в тишине комнаты ровно, без злости, скорее с оттенком холодного планирования. Она даже не подняла глаз от своей работы, разговаривая с Дэном поверх головы Жени. — Я примерно знаю, где они любят ошиваться. И сломаем им рёбра. Доведём до разрыва органов. Она сделала последний закрепляющий узел, проверила плотность. Потом, уже закончив, её язык на мгновение скользнул по губам, и в уголке рта мелькнуло что-то острое — её волчьи клыки, кривые и заостренные, о которых ходили легенды в её же криминальных историях. Женя, смотревший в потолок, этого не видел. — Если будут дохуя смелые — вообще убьём, — добавила она, как будто речь шла о выборе меню на ужин. В её голубых глазах не было истерики или ярости. Была лишь ледяная, безжалостная уверенность. Дэн, стоявший у дивана, ухмыльнулся. Улыбка у него была кривая, недобрая. — Значит, завтра зовём стаю на охоту, — констатировал он, кивая. — Да, — коротко отрезала Мария, откладывая в сторону бинт и пузырьки. — Потому что нехуй хороших пацанов бить. Она повернулась к Жене. Её лицо снова стало нейтральным, профессиональным. Женщина вытерла руки о тряпку. — Уснуть можешь, или снотворное дать? — спросила она прямо. Её взгляд оценивал не только физическое, но и эмоциональное состояние. Она видела его пустые глаза, полное отсутствие реакции на их разговор о мести. Это могло быть шоком, а могло быть… чем-то ещё. — От боли заснёшь вряд ли, а ворочаться с рёбрами тебе нельзя. Выбирай. Она давала ему выбор, пусть и минимальный. В её тоне не было заискивания, но и не было приказа. Было простое предоставление фактов: вот твоё состояние, вот варианты. Как будто она разговаривала не с испуганным юношей, а с равным, попавшим в беду солдатом, которому нужно принять решение о дальнейших действиях. Тишина в комнате сгустилась, ожидая его ответа.