Часть 4

Тишина в квартирестала густой, почти осязаемой. В её ткань вплелись не только запахи лекарств и старого паркета, но и тяжёлое, прерывистое дыхание Жени, и напряжённое ожидание в позе Марии. Она держала в руке ампулу со снотворным и одноразовый шприц в бумажной упаковке, но не торопилась их вскрывать. Её голубые глаза, холодные и оценивающие, были прикованы к лицу Жени, к его странным, бездонным чёрным глазам. Слухи о мохнатых дьяволах… Они витали в воздухе, как миазмы, оседая на стенах грязных подъездов и в разговорах за гранёными стаканами в кухнях. Страшилки для взрослых. Но в мире, где бандитские «стрелки» решали судьбы районов, а милиция была лишь одной из сторон в этой игре, они обретали зловещую убедительность. Если гопника можно было «опустить», посадить или просто побить, то против Них вызывали не просто наряд, а спецгруппы с тяжёлым вооружением, и дело часто заканчивалось не задержанием, а «зачисткой». Расстрелом на месте, как бешеных собак. Это были не просто люди. Очевидцы видели их звериные уши и морды. По ночам слышался пронзительный вой, лай или рев. Ночами становилось ещё опаснее: одно дело «спортсмены», поджидающие в углах панелек, другое – клыкастое чудище с навострившимися ушами, в пальто и сапогах. Как ряженые черти на колядках. И они ведь тоже между собой дрались. Отвоевывали улицы у гопников, потом на эти улицы нападали другие звери и понеслась. С людьми дрались как люди, со зверьми как звери – вооруженные когтями, клыками, шерстью и жаждой крови. Людей убивать в облике зверя было западло, только если это не вооруженные «кентавры» или не наряд с ружьями. И люди… люди реагировали по-разному. Одни крестились и шептались о конце света. Другие, те, кого прижимали «спортсмены» и рэкетиры, тайком вздыхали с облегчением: может, эти звери, хоть и страшные, но наводят свой, чёрный порядок. Ведь они, по слухам, не трогали обывателей. Их добычей становились гопники, скинхеды, маньяки, живодёры — те, кого и закон-то зачастую обходил стороной. Это была первобытная, жестокая экосистема, внедрившаяся в ржавые трубы городской жизни. Женя лежал неподвижно, его лицо под синяками было маской. Он слышал разговор о «стае» и «охоте». Он видел её клыки — не метафору, а физиологическую деталь. И он молчал. Его молчание было не просто отсутствием ответа. Оно было густым, как смола, и таким же непроницаемым. Мария наблюдала за ним, и в её взгляде промелькнуло не просто ожидание, а пытливый, почти аналитический интерес. Она, убийца, привыкшая вскрывать тела и тайны, видела перед собой не просто жертву. Она видела аномалию. Его глаза, его ледяное, отстранённое спокойствие после жестокого избиения — это не складывалось в картину обычного «неформала» или затюканного одиночки. — Ну что, принц? — наконец нарушила она тишину, её голос был низким, без раздражения. Она слегка потрясла ампулой, и жидкость внутри булькнула. — Решай. Сон или бодрствование со своими мыслями? Твои мысли, судя по взгляду, и так тебя доедают. Женщина не спрашивала, боится ли он её. Не спрашивала, верит ли он слухам. Она предлагала практический выбор в рамках новой, пугающей реальности, в которую он попал: заснуть под присмотром возможного «мохнатого дьявола» или остаться наедине с болью и страхами в чужой квартире, где на столе лежит шприц, а за стеной обсуждают планы кровавой мести. Его решение, каким бы оно ни было, станет первым шагом в этом новом, тёмном мире, где правила писались не в уголовном кодексе, а на языке клыков и законов стаи. — Завтра Робби с Казом за ним присмотрят, пока мы будем на охоте, — сказала Мария, отрывая взгляд от Жени и обращаясь к Дэну. В её тоне снова звучали чёткие, почти военные распоряжения. — Думаю, что с Казом ему будет лучше язык найти. А то я, видимо, слишком злая. Вон, молчит. Язык проглотил. Она усмехнулась, и в этой усмешке, сухой и короткой, действительно пробилась нотка самоиронии, а возможно, и усталой доброты. Её грубоватые слова были не упрёком ему, а скорее констатацией факта: её методы — прямые, жёсткие, отдающие смертью и улицей — не подходили для того, чтобы вытягивать слова из такого замкнутого существа. — Каз, подросток ещё. Разговорит его. Может, друга найдёт, — добавила она, уже скорее размышляя вслух. Казалось, она не просто планировала присмотр, а пыталась выстроить что-то вроде социальной реабилитации на свой, специфический лад. Потом она снова наклонилась к Жене, заслоняя собой свет лампы. Её тень упала на его лицо. — Слышал? — спросила она уже без иронии, прямо и просто. — Завтра с тобой два парня побудут. Один из них — пацан, Каз. Приставучий, болтливый, но своё болото… свое болото не мутит. С ним можно. Это не охрана. Это… компания. Чтобы не одному тут скучать со своими рёбрами. Она дала информацию, не требуя ответа, но оставив пространство для него. В её словах сквозила странная, грубоватая забота — не убаюкивающая, а практичная. Она не обещала, что будет легко или безопасно, но давала понять: ты теперь под каким-то, пусть и очень своеобразным, крылом. И в этой новой реальности есть свои правила и даже своя… социальная сеть. Мария взглянула на Дэна, коротко кивнула в сторону кухни, давая понять, что нужно обсудить детали. Но перед тем как уйти, она ещё раз посмотрела на ампулу в своей руке, затем на лицо Жени, будто в последний раз взвешивая его молчание против необходимости искусственного покоя. Решение оставалось за ним. Но теперь контекст изменился. Это был уже не просто выбор между сном и болью. Это был первый шаг в новую иерархию, где о тебе заботятся, планируют твоё время и даже подбирают тебе… друзей. Странных, возможно, опасных, но своих. И его молчание в ответ на это становилось уже не просто отсутствием слов, а первым, пусть и пассивным, актом принятия этих новых правил игры.