Часть 24

В толпе кто-то истерично усмехнулся: — Как они, блять, поймут, кто человек, а кто зверь? Их за убийство гопников посадят! Но логика уже не работала. Слово «отстреливать» и образ вооружённых до зубов ментов с всадниками на подмоге запустили примитивный, животный страх. Паника, как цунами, прокатилась по залу. Крики, давка, звон разбитого стекла. Мария не закричала. Её тело напряглось, как пружина. Все её чувства, секунду назад настроенные на нежность, мгновенно переключились на режим выживания. Инстинктивно она рванула Женю к себе, прижав его лицо к своей груди, защищая его от толчеи и возможного обзора. Её объятие было уже не нежным, а стальным, прижимным. — Так! — её голос, низкий и резкий, как удар хлыста, пробился сквозь гам. — Без паники. Пошли! Она не стала кричать приказы всей стае — в этом хаосе это было бесполезно. Каждый должен был спасаться сам, но по правилам. Она схватила Женю за руку, сжимая её так, что кости хрустнули, и бросила через плечо команду, которую услышали ближайшие — Каз, Дэн, Широ: — Все разбегайтесь! Не превращайтесь! Они не знают, кто есть кто. Не станут стрелять в толпу! И они побежали. Не к выходу, где уже, судя по крикам, была засада и топот копыт, а вглубь здания. Мария, не отпуская Жениной руки, рванула к чёрному ходу, к лестнице, ведущей наверх, в лабиринт заброшенных помещений. Её мозг работал с холодной скоростью: Наверх. Забаррикадироваться. Дождаться, пока основная масса уйдёт или их переловят. Потом — чердак, крыши. Лестница была тёмной, с выбитыми ступенями. Женя, ведомый ею, спотыкался, его сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки, кроме её тяжёлого дыхания и её голоса, отдающего короткие команды: «Внимательно!», «За мной!», «Не отпускай руку!». Он бежал, слепо доверяя ей. Страх был всепоглощающим, но сквозь него пробивалось странное чувство — не покинутости, а, наоборот, предельной защищённости. Она не бросила его. Она не побежала спасать свою стаю первой. Она держала его руку и вела его в безопасное место. В самой сердцевине хаоса и смертельной опасности он был её главным приоритетом. И это знание было сильнее любого ужаса. Где-то внизу, на первом этаже, прогремел первый выстрел. Потом ещё один. И крики стали уже не паническими, а отчаянными и злыми. Охота началась. А они, держась за руки, бежали наверх, в темноту, надеясь, что их хрупкому миру, только что скреплённому первым поцелуем, хватит прочности, чтобы пережить эту ночь. Они выскочили на последний пролёт лестницы, и Мария, чувствуя, как Женя почти задыхается от бега и паники, наконец сбавила шаг. Не остановилась — остановка была смерти подобна, — но перешла на быстрый, осторожный шаг, позволяя ему отдышаться. Коридор на верхнем этаже был длинным и тёмным, освещённым лишь редкими аварийными лампочками, мигающими, как предсмертные судороги. Воздух пах пылью, плесенью и страхом. Где-то внизу ещё доносились приглушённые крики, звуки борьбы, но здесь, наверху, была зловещая тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием и грохотом собственных сердец. Мария шла, не колеблясь. Она знала это здание. Или, вернее, её инстинкты подсказывали ей, где искать укрытие. Она прошла мимо нескольких явно выломанных дверей, мимо зала, заваленного хламом, и остановилась у одной, ничем не примечательной. Она была не в начале и не в конце коридора — не первая цель для обыска, но и не тупик, из которого не выбраться. Мария толкнула дверь плечом — она поддалась со скрипом. Втолкнула Женю внутрь и тут же зашла сама, захлопнув дверь за спиной. В темноте нащупала рукой тяжёлый железный засов и с силой, от которой дрогнула рама, задвинула его. Потом ещё один, сверху. Это не была надёжная защита от решительного штурма, но это был барьер, который давал время и скрывал их присутствие. Комната была почти полностью тёмной, свет из коридора не проникал. Лишь слабый отсвет городских огней через забитое досками окно выхватывал из мрака очертания какого-то старого станка, груду тряпок и толстый слой пыли на полу. Женя стоял, прислонившись к холодной стене, и трясся. Теперь, в относительной тишине, страх накрыл его с новой силой. Он слышал, как громко стучит его сердце, как свистит воздух в его пересохшем горле. Но он не плакал. Он смотрел на смутный силуэт Марии у двери, которая прислушивалась к звукам снаружи, её плечи напряжены, голова слегка наклонена. После нескольких секунд напряжённого ожидания она отвернулась от двери и в два шага оказалась рядом с ним. В темноте её глаза светились едва уловимым, внутренним светом — не волчьим, а тем самым, человеческим светом яростной заботы. — Дыши, — приказала она шёпотом, положив ладонь ему на грудь. — Глубоко. Медленно. Со мной. Она сама сделала глубокий, шумный вдох, заставляя его повторять. Её рука была твёрдой и спокойной на его вздымающейся груди. — Всё в порядке. Мы здесь. Мы вместе. Они не найдут нас сразу. Её слова были обманчиво спокойными, но Женя чувствовал напряжение в каждом её мускуле. Она не боялась за себя. Она боялась за него. И это делало её опасной. Очень опасной для любого, кто попробует эту дверь сломать. Она всё ещё держала Женю за руку, и теперь её пальцы не просто сжимали его, а совершали лёгкие, успокаивающие движения по его костяшкам. — Прислушайся, — снова зашептала она. — Слышишь? Он прислушался. Издалека, сквозь стены, доносились приглушённые, но узнаваемые звуки: тяжёлые, нечеловеческие шаги ( Широ, несущий кого-то?), лай команд ( голос Игоря?), сдавленный крик, заглушённый ударом… и где-то совсем близко, прямо под ними или в соседнем крыле — мерный, чёткий топот копыт. Всадники. Они уже внутри. Мария прижала его к себе, её лицо оказалось рядом с его ухом. — Что бы ни было дальше, — её шёпот был горячим и абсолютно чётким, — ты не выходи. Что бы ни случилось со мной. Ты прячешься. Ты молчишь. Ты живёшь. Понял? Это не был вопрос. Это был приказ альфы. Приказ, продиктованный не властью, а любовью, переросшей в жертвенную решимость. Она готова была стать щитом. Или приманкой. Женя смотрел на её едва различимые черты в темноте и понимал, что его тихое счастье, его новая жизнь, весь этот хрупкий мир могут рухнуть прямо здесь, в этой пыльной комнате. И единственное, что он мог сделать — это повиноваться её последнему приказу. Или… найти в себе силы нарушить его.