Часть 25

Мария двигалась в темноте как призрак. Её пальцы нащупали на пыльном полу холодный, тяжёлый, длинный кусок арматуры. Она подняла его без единого звука, встала во весь рост и медленно, как хищница, крадущаяся к добыче, шагнула к двери. Её силуэт в слабом свете из окна выглядел древним и смертоносным — женщина с дубиной, готовая защищать свою семью до последнего. Она поднесла палец к губам в немом приказе: Тише. Останься. А Женя стоял у стены, и в его голове бушевала буря, по сравнению с которой паника на танцполе казалась лёгким волнением. Если Марию убьют… какой смысл жить без неё? Мысль была не театральной, а ужасающе простой и ясной. Весь свет, который она зажгла в нём, погаснет. Он снова окажется в той ледяной, немой пустоте, из которой она его вытащила. Только теперь это будет в миллион раз больнее, потому что он узнал, что такое тепло. Что он скажет бабушке? Казу? «Я спрятался. Я выжил. А её убили, защищая меня». Нет. Он не сможет смотреть в их глаза. Он не сможет жить с этим. Это будет не выживание. Это будет медленное самоубийство от стыда и горя. Что он скажет себе? Старый, ядовитый голос отца тут же прошипел бы в его голове: «Тряпка. Размазня. Всегда им был и останешься. Настоящий мужик бы дрался». И на этот раз… на этот раз этот голос был бы прав. Если он позволит ей одной выйти на эту бойню, он предаст не только её, но и самого себя. Того нового себя, который только-только начал расти. Женя смотрел на её спину, готовую принять на себя любой удар. Да, Мария сильная. Но даже ей нужна помощь. Он видел, как она устаёт. Видел тень боли в её глазах, когда она думала, что Женя не смотрит. Она несла на своих плечах груз всей стаи, груз его спасения, груз своей собственной ярости. Даже она может проиграть. Особенно против вооружённых до зубов садистов с законом на их стороне. И тогда прозвучала самая важная мысль, тихая, но перекрывающая все остальные: «А он её любит. Очень любит. Он хочет семью. Быть нежным, любящим мужем. Опорой.» Опорой. Не обузой. Не якорем, который тянут за собой. А тем, на кого можно опираться. Даже если эта опора будет хрупкой, даже если она будет тихой. Но она должна быть. Он должен быть. Женя оторвался от стены. Его дыхание выровнялось. Тряска в руках прекратилась. В его темных глазах, приспособившихся к полумраку, погас страх. Загорелась решимость. Тихая, ледяная, непоколебимая. Он огляделся. В углу, среди тряпья, он увидел короткий, но толстый обломок трубы. Он наклонился, поднял его. Металл был холодным и успокаивающе тяжёлым в руке. Он не был бойцом. Он никогда не дрался. Но он знал, что такое боль. И он был готов её причинить. Ради неё. Женя не сказал ни слова. Он сделал два шага вперёд и встал рядом с Марией, у её левого плеча — со стороны, не занятой арматурой. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к двери, за которой слышались приближающиеся шаги — тяжёлые, сапоги, не спешащие, методично проверяющие комнаты. Он просто встал. Рядом. Плечом к плечу. Мария на мгновение замерла. Она почувствовала его присутствие, его новую, стальную осанку. Она медленно повернула голову и встретилась с его взглядом. И в её глазах, вместо гнева или приказа отступить, вспыхнуло что-то невероятное — изумление, гордость и та самая, безграничная любовь, которая теперь была не только защитой, но и верой в него. Она не сказала «уйди». Она едва заметно кивнула. Приняла его выбор. Приняла его как равного в этой последней, отчаянной обороне их общего мира. И когда ручка двери снаружи дрогнула, а затем в неё со всей силы ударили сапогом, они оба приготовились. Она с арматурой, занесённой для удара. Он с трубой, крепко сжатой в потных ладонях. Они были спиной к спине, готовые встретить врага. Не жертва и спаситель. А партнёры. Семья.