Часть 28

Женя всю дорогу возглавлял шествие мохнатых дьяволов, как пастух, ведущий агнцев к хлеву. Их фырканье, порыкивание, звуки ударов хвостами об снег и друг друга…успокаивали и создавали ощущение защищённости и тепла. После ванных процессий, они, уже переодетые и в человеческих облаках направились к бабушке. *** Крик Марии из-за двери ванной, подхваченный дружным, ликующим хором стаи, прозвучал как финальный, торжествующий аккорд. «Женя у нас герой!!!» — и эхо: «Герой!!!» Но для бабушки эти слова, полные гордости и радости её новой «семьи», столкнулись с тишиной, воцарившейся в коридоре. Она смотрела на внука, и в её глазах, помимо умиления, появилось глубокое, проницательное беспокойство. Она знала, что «герой» в их мире — не просто красивое слово. Оно пахнет кровью и опасностью. Женя видел это вопросительное, тревожное лицо. И понял, что не может оставить её в неведении. Не после того, как только что начал говорить. Правда, даже страшная, должна быть высказана. Это часть того, чтобы быть честным. Быть взрослым. Он глубоко вдохнул, его пальцы в карманах сжались в кулаки, ощущая под повязками стягивающиеся царапины. Он смотрел бабушке прямо в глаза и сказал. Тихо, но так, чтобы каждое слово было слышно сквозь шум воды и смех в комнатах. — Ба… я… я отца избил. Она замерла. Дыхание её перехватило. На миг в её глазах мелькнул чистейший, животный ужас — не за себя, а за него. Ужас от понимания, во что это могло вылиться, какой мести ждать. Но этот ужас почти мгновенно был смыт волной других эмоций. Она увидела его лицо. Не испуганное, не виноватое. Уверенное. Следы усталости, но никакого страха. Тот самый взгляд, который она видела у него в детстве, до Игоря, когда он был просто её смелым Женечкой. Она не стала спрашивать «за что?» или «как?». Она шагнула вперёд и обняла его так крепко, как только могли её старенькие руки, прижав его голову к своему плечу. — Мой мальчик… — выдохнула она, её голос дрожал от слёз. — Мой храбрый, храбрый мальчик… Прости, что я… что я не смогла… раньше… Она просила прощения за все те годы, когда была бессильна. А он, чувствуя влагу её слёз на своей щеке, качал головой, зарываясь лицом в её знакомый, родной запах. — Н-не надо… — прошептал он. — Т-теперь… всё. Теперь он… не тронет. Никогда. На кухне пахло крепким чаем, свежими булками, которые бабушка, несмотря на ночь, успела поставить, и миром. Это был мир после бури, сладкий и заслуженный. Мария, сидя на табурете и обхватив руками кружку, рассказывала. Её глаза, уставшие, но сияющие, перебегали с лица бабушки на Женю, который сидел рядом, сгорбившись и краснея, но уже не от стыда, а от смущения перед такой откровенной похвалой. — Он на нас в ДКа напал, — начала Мария, её голос был хрипловат от усталости, но полон энергии. — Мне по голове врезал. Я упала. Думала, всё, кранты. Щас Женю убьёт. Она сделала паузу, её взгляд стал отстранённым, будто она снова видела тот момент: боль, темноту, ужас не за себя, а за него. Бабушка замерла, её пальцы белели на ручке кружки. — А Женя… — Мария выдохнула, и на её лице расцвела самая что ни на есть гордая, почти дикая улыбка. — Он не растерялся. Я пока лежала, откисала, он… он от удара увернулся! Чисто, красиво! И как обхватит его руками — и валит! Бах! Она со всей силы хлопнула ладонью по столу, отчего кружки подпрыгнули. Каз, сидевший на полу и жующий булку, фыркнул от восторга. Фанни одобрительно кивнула, а Дэн тихо улыбнулся. — Не просто повалил! — продолжала Мария, жестикулируя. — Руку ему, гаду, сломал! Колено! Лежит теперь, мычит, как тюлень на льдине! А Женька стоит над ним, с трубой в руках, и говорит… — она сделала театральную паузу, — …«Нет. Больше не тронешь». И всё. Тихо так. И по лицу видно — не блефует. Готов был добить, если б тот пошевелился. Бабушка слушала, широко раскрыв глаза. Страх в них постепенно сменялся тем же гордым изумлением. Она смотрела на внука, на его опущенную голову, на его сильные, теперь уже не дрожащие, а спокойно лежащие на столе руки. — И это всё… мой Женечка? — тихо спросила она, как бы проверяя реальность. — Твой герой, бабуль! — выпалил Каз, не выдержав. — Наш герой! Он его, этого мента, как щенка! Мы потом пришли, а он уже всё сделал! Альфу защитил, врага нейтрализовал! Женя поднял на бабушку глаза. В них не было вызова или бравады. Была тихая уверенность и капелька мольбы — пойми, прими это. Прими меня таким. Бабушка медленно встала, обошла стол и, не говоря ни слова, обняла его за голову, прижав к своему животу, как когда-то в глубоком детстве. — Значит… конец, — прошептала она. — Наконец-то конец всей этой… мерзости. Спасибо тебе, сынок. Что хватило духу. И тебе, Мия, — она посмотрела на Марию, — что дала ему эту силу. И всем вам. И в этот момент на кухне, среди кружек с чаем и крошек от булок, среди уставших, но счастливых лиц, окончательно родилась новая семья. Семья, прошедшая через огонь и вышедшая из него не с пеплом, а с железной, нерушимой связью. А Женя, с головой, прижатой к бабушкиному фартуку, слушая гордый рассказ о своих подвигах, впервые в жизни чувствовал себя не выжившим, а победителем. **** В комнате Жени было темно, лишь полоска света от уличного фонаря падала через щель в шторах. Они лежали рядышком на узкой кровати, не касаясь друг друга, просто чувствуя близость. Боль и адреналин окончательно отступили, оставив после себя странную, хрустальную ясность и глубокую, костную усталость. Они смотрели в потолок, где играли тени от веток за окном. Тишина между ними была не неловкой, а насыщенной, полной невысказанных мыслей и пережитого вместе ужаса и триумфа. И тогда Мария заговорила. Её голос в темноте был тихим, почти шёпотом, лишённым всякой брони и твердыни. — Этот поцелуй… у меня… тоже первым был. Она сделала паузу, давая словам раствориться в темноте. Женя замер, не дыша. — Да ты… и в принципе первый, в кого я влюбилась. Признание было настолько простым, настолько оголённым, что от него перехватило дыхание. Не «первый мужчина», не «первый партнёр». «Первый, в кого я влюбилась». За всем её суровым опытом, за всей силой и ответственностью альфы, скрывалась девчонка, которая до него просто не знала, что такое — отдать кому-то своё сердце. Не из чувства долга или защиты, а просто так. Женя медленно повернул голову на бок, чтобы видеть её профиль в полумраке. Она не смотрела на него, её взгляд был всё так же прикован к потолку, но он видел, как дрогнула её губа. Он не нашёл слов. Какие слова могли бы ответить на такое доверие? Вместо этого он осторожно, как боясь разбить хрустальную вазу, протянул руку и накрыл её ладонь, лежавшую между ними на простыне. Его пальцы легли поверх её пальцев — тёплые, живые, всё ещё чувствующие отзвук удара трубой. Она не отдернула руку. Наоборот, её пальцы разжались и переплелись с его. Сильно. Так, как будто держались за якорь в бушующем море её собственных эмоций. — Я… не знаю, как это, — продолжала она, её голос стал ещё тише. — Быть… влюблённой. Не просто заботиться. Не просто защищать. А… вот так. Бояться за тебя больше, чем за себя. Хотеть… вот этого. Просто лежать и слушать, как ты дышишь. Она наконец повернула голову, и их взгляды встретились в темноте. В её глазах не было ни капли смущения. Была та же ясность, что и в его — принятие этого нового, огромного, пугающего чувства. — Я, наверное, сделаю кучу ошибок, — призналась она. — Буду грубой. Буду требовательной. Буду из-за тебя с ума сходить, когда ты в опасности. Он слабо улыбнулся, впервые за этот разговор. И очень тихо, почти не слышно, но без заикания, ответил: — Я… тоже не знаю. Но… хочу научиться. С тобой. Это было всё, что нужно было сказать. Она улыбнулась в ответ — не оскалом победительницы, а той самой, редкой, нежной улыбкой, которую он видел только для себя. Она потянула его руку к себе, прижала его ладонь к своей груди, где под тонкой тканью футболки билось её сердце — быстро, сильно, по-волчьи. — Спи, герой, — прошептала она. — Я тут. Никуда не денусь. И они закрыли глаза, всё ещё держась за руки. Под ними была узкая кровать в комнате, где он вырос, за стеной спала его бабушка и его новая стая, а за окном начинался новый день. Но для них в этот момент существовала только эта темнота, это переплетение пальцев и это тихое, новорождённое знание, что они — первые и единственные друг для друга. И этого было более чем достаточно, чтобы чувствовать себя в полной безопасности.