Часть 27

Первым появился Широ. Его огромная фигура была в крови и копоти, на лице — свежая глубокая царапина, но в руках он нёс бесформенный свёрток, из которого торчала чья-то нога в сапоге. За ним, прихрамывая, но с пистолетом в руке, шла Фанни, её глаза метались по сторонам, оценивая обстановку. И следом, поддерживая друг друга, вышли Каз с перевязанным плечом и Дэн, невредимый, но смертельно бледный. Они увидели картину: Женя, стоящий на коленях над окровавленной, бесчувственной Марией, и Игоря, ползающего по полу в нескольких метрах. — Жень? — тихо, почти неуверенно позвал Каз. — Ты… ты в порядке? Женя медленно поднял на них глаза. В его взгляде ещё плавала та ледяная пустота. — Мария… — его голос сорвался. — Помогите ей. Пожалуйста. И этого было достаточно. Фанни кивнула Дэну, и тот моментально ринулся к Марии, уже доставая из рюкзака аптечку. Широ навис над Игорем, и его взгляд обещал медленную и мучительную смерть. Каз подбежал к Жене, хватая его за плечи. — Ты… ты его?.. Женя лишь кивнул, глядя на руки, испачканные кровью Марии. И в этот момент ледяная скорлупа внутри него треснула, и наружу хлынула волна такой всепоглощающей дрожи, ужаса и боли, что он едва устоял на ногах. Он сделал это. Он защитил её. Но какой ценой? Игорь, ползая по полу и сжимая сломанные конечности, поднял голову. Его лицо, искажённое болью и злобой, было обращено к Жене. Даже теперь, поверженный, он искал слабое место. И нашёл его. Самую старую, самую глубокую рану. — Отморозок… — прохрипел он, и в его голосе, пробивалось привычное презрение. — Видала бы мать… с какой шпаной ты… связался… Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые, как ржавый гвоздь. Они были обращены не к разуму, а к тому маленькому, потерянному мальчику внутри Жени, который до сих пор хранил смутный, залитый слезами образ доброй, уставшей женщины — его матери, умершей слишком рано, чтобы защитить его. Женя замер. Дрожь, пробегавшая по его телу, на миг стихла. Он смотрел на отца, и в его глазах, только что полных ледяной решимости, промелькнула тень старой, детской боли. Но прежде чем эта тень могла разрастись, случилось нечто. Широ, нависавший над Игорем, не стал ждать. Он не был мастером слов. Он был орудием. Его огромная, мохнатая ладонь (ещё не вполне человеческая, но и не совсем лапа) обрушилась на лицо Игоря не как удар, а как затвор, грубо и окончательно затыкая ему рост. — Т-тише, гадина, — прорычал он, его низкий голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Т-тебе… не дышать в е-его сторону. Игорь захрипел, пытаясь вырваться, но железная хватка Широ была неумолима. А в это время к Жене подошла Фанни. Она не обняла его, не стала утешать словами. Она встала рядом, плечом к плечу, и её жёсткий, практичный взгляд был прикован к Игорю. — Твоя мать, — сказала она чётко, холодно, перебивая хрипы Игоря, — если бы она видела, она бы гордилась. Не им. И не его тухлыми «понятиями». А тем, что её сын вырос и нашёл настоящую семью. Ту, которая не ломает, а защищает. Женя перевёл взгляд с отца на Фанни, потом на Каза, который кивал с сияющими от ярости и гордости глазами, потом на Дэна, сосредоточенно работающего над ранами Марии. Он глубоко вдохнул. Запах крови, пыли и страха смешивался с чем-то новым — с запахом их присутствия. Его стаи. Его семьи. Старая рана, тронутая ядовитым пальцем отца, ещё ныла. Но она больше не управляла им. Он посмотрел на Игоря, которого Широ прижимал к полу, и больше не видел в нём всемогущего монстра. Он видел жалкого, сломанного, жестокого человека, чья власть закончилась. Женя снова опустился на колени рядом с Марией, взял её холодную, окровавленную руку в свои и прижал её ладонь к своей щеке. Её слабый пульс бился о его кожу, как самая важная в мире мантра. — Он… неправ, — тихо, но очень внятно произнёс Женя, глядя на её бледное лицо, а не на отца. — Мама… она бы тебя… полюбила. Я уверен. Дэн пытался наложить жгут, но кровь сочилась сквозь повязку. Мария была слишком бледна, её дыхание — слишком поверхностным. Человеческая медицина могла оказаться слишком медленной. И тогда подполз Каз. Его лицо было перепачкано сажей и чужой кровью, в глазах — дикая смесь ужаса, ярости и отчаянной решимости. В руках он держал не аптечку. Он тащил за волосы окровавленный труп одного из милиционеров — того самого, чью голову разбила Мария. Лицо Каза было искажено не садистской радостью, а священным, животным ужасом перед потерей матери. — Мама, мама, всё хорошо, — бормотал он, его голос срывался на визгливый шёпот. Он не обращал внимания на остальных, его мир сузился до неё. — Ешь! Тебе надо сейчас! Его пальцы, ещё человеческие, но движимые инстинктом, с силой вонзились в незащищённый живот трупа. Раздался влажный, ужасающий звук рвущейся плоти. Он выдрал окровавленный, тёплый ещё кусок печени или мышцы — неважно. Важно было то, что это была плоть, жизнь, сила в самой её примитивной, волчьей форме. Он, не брезгуя, не колеблясь, поднёс этот кусок к её губам. Её губы были бледными, влажными от её же крови и пота, всё ещё человеческими. Каз осторожно, с материнской нежностью, которой никто бы от него не ожидал, начал кормить её, втирая кровавую плоть ей в рот, пытаясь разжать ей челюсти, чтобы она проглотила. — Ешь, мама, глотай, пожалуйста… И чудо случилось. Мария открыла глаза. Сначала в них не было осознанности, только мутная боль и инстинктивная реакция на вкус и запах крови — мощный стимул для её природы. Её горло сглотнуло рефлекторно. Потом её взгляд, медленно, с трудом, нашёл фокус. Она посмотрела на Женю. Прямо в глаза. Он сидел рядом, всё ещё держа её руку, его лицо было залито слезами, а глаза полны такого облегчения, любви и ужаса, что её собственная боль на мгновение отступила. Она увидела его. Живого. Целого. И в её взгляде, сквозь боль и туман, вспыхнула та самая, бесконечная нежность и… гордость. Она увидела кровь на его руках, не только её. Увидела его осанку — не сгорбленную, а собранную. Увидела труп отца, придавленного Широ в углу, и поняла. Он сражался. За неё. Потом её взгляд скользнул к Казу, и в её глазах, помимо боли, появилось глубокое, бездонное умиление и благодарность. Она кивнула ему, едва заметно. Благодарила не за еду. За то, что он остался её щенком, её волчонком, который в критический момент знал, как спасти свою альфу самым древним, самым верным способом. — С-спасибо… малыш… — прошептала она хрипло, и снова её веки начали смыкаться, но теперь не от потери сознания, а от усталости и процесса исцеления, который запустила в её теле сырая, чужеродная плоть. Сила, пусть и добытая таким чудовищным способом, начинала работать. Она будет жить. Они все будут жить. А те, кто пришёл их уничтожить… стали топливом для их выживания. Таков был жестокий, неумолимый закон их мира, который они только что отстояли ценой крови. **** Грязные тела волков обросли густой шерстью, морды вытянулись, хвосты настороженно виляли в полумраке коридора. Женя впервые видел их настоящих, крупных, больших и сильных. Их когтистые лапы спускались по бетонной лестнице, а Женя, грелся об их мохнатые тела. Он видел перед собой разные породы. Фанни и Каз – тощие,узколапые, не большие звери, похожие больше на собак, а не грозных обитателей леса. Мария и Дэн среднего размера, но Марию отличали короткие мускулистые лапы и черные линии обрамляющие голубые глаза. Широ выглядел самым грозным и странным. Полукровность сделала его машиной для убийств. У него были пышные брови,густая шерсть, нос был ни как у остальных. Он не отделялся черной мокрой «точкой». Он был слитным и походил больше на нос акулы. Шерсть на морде короткая, серая, а грива золотистая как и все остальное тело. В низу, на танцполе было пусто. Полы окроплены капельками крови и грязи. На этом месте либо никого не удалось убить, либо трупы успели выволочить. Волки, ничего не боясь выбрались на снежную улицу, направляясь в логово Марии, что бы помыться и привести себя в порядок. Только дурак выйдет угрожать злой, окровавленной стае, по этому они не шибко скрывались.