Часть 4, День ужасных решений

Идея назрела сама собой, как нарыв. Если уж небесный Отец счёл нужным выложить это при всех, значит, нужно идти до конца. Может, Агнесса и любит легионеров с их накачанными икрами, но она явно не видела настоящего, бунтующего сына Бога в андеграундном чёрном прикиде. — Нужно найти её, — мрачно изрёк Иса Пётру, который принёс ему ужин в сарай (из дома его вежливо попросили, пока «не отойдёт»). — И произвести впечатление. — Какое? — с полным ртом спросил Пётр. — Что ты теперь в аду на подработке? — Не такое! — Иса нервно поправил свою колючую чёлку, которая уже начала отклеиваться от пота. — Впечатление… загадочности. Силы. Такого… тёмного ангела, который плюёт на правила. Пётр скептически хмыкнул: — Слушай, я только что видел, как ты прятался от мамкиной ложки. Не очень-то ангельски. — Заткнись. Ты поможешь. Узнай, где она сегодня. Выяснилось, что Агнесса, дочь ткача, сегодня будет с подругами у колодца на окраине. Не стирать бельё (это днём), а «случайно встретиться» с караулом римлян, который как раз менялся в это время. Это было дерзко, это было рискованно — и это было именно то, что нужно. Иса потратил час на доводку образа. Подправил чёрную тушь (ту самую, египетскую) под глазами, чтобы получились «мрачные тени усталости от мира». Нацепил все шипастые браслеты. Посмотрелся в лужу. Отражение было пугающим. И неловким. Но назад пути не было. Он пришёл к колодцу с наступлением сумерек. Три девушки, включая Агнессу, стояли в сторонке, хихикали и бросали украдкой взгляды на римских солдат, те действительно полировали доспехи и переругивались. Агнесса была… да, именно такой. Не небесной красотой, а земной: пышные волосы, яркие глаза, и да, она действительно посматривала на икры легионеров с видом знатока. Иса глубоко вдохнул, ощущая, как сердце колотится о рёбра. Он вышел из тени, стараясь идти плавно и мрачно, как призрак обиженного божества. Девушки замолчали. Шесть глаз уставились на него. Взгляды были разными: одна смотрела с ужасом, вторая — с диким любопытством, а Агнесса… с чистейшим, неподдельным недоумением. — Мир вам, — хрипло произнёс Иса, задумываясь над тем, стоит ли скрестить руки на груди, но браслеты звякнули и запутались. — Это… Иисус? — неуверенно спросила одна из подруг. — Зовите меня… Ис, — пафосно ответил он, кивая так, чтобы чёлка эффектно упала на глаз. — Что… что с твоими волосами? — спросила Агнесса. Голос у неё был мелодичным, но сейчас в нём звучала лишь растерянность. — Они будто… умерли. И пахнут серой. Иса почувствовал, как его уверенность дала трещину. — Это протест, — выпалил он. — Против… белизны. Однообразия. Я больше не хочу быть частью системы. Он сделал шаг вперёд. Подошва его сандалия (всё ещё обычных, не чёрных) наступила на край чёрной туники. Он споткнулся, едва не грохнувшись лицом в пыль, и отчаянно замахал руками, чтобы удержать равновесие. Браслеты загремели, как погремушка разгневанной кобры. Римляне у колодца обернулись. Один из них, здоровенный детина с икрами, действительно, достойными восхищения, флегматично почесал подбородок. — Эй, парень, — прокричал он на ломаном арамейском. — Ты из тех лицедеев, что по праздникам представления дают? Только что-то страшноватый у тебя образ. Орка изобразил? Девушки фыркнули. Агнесса прикрыла рот рукой, но плечи её тряслись. Жар хлынул Исе в лицо. Всё шло не так. Совсем не так. — Я не лицедей! — взвизгнул он, теряя остатки пафоса. — Я… я выражаю свою внутреннюю тьму! Экзистенциальную боль бытия! — Боль в заднице, больше похоже, — громко рассмеялся другой легионер. — Иди, парень, выспись. И волосы помой. А то мы, чего доброго, примем тебя за шпиона преисподней и на копьё посадим для проверки. Смех стал общим. Девушки уже не скрывали веселья. Агнесса, вытирая слезу, посмотрела на него не с ужасом или интересом, а с… жалостью. С той самой унизительной, материнской жалостью, которую испытывают к щенку, надевшему на себя горшок. — Знаешь, Ис… или Иисус, — сказала она мягко. — Это очень… смело. Но, может, тебе лучше вернуться к плотницкому делу? У тебя, говорят, хорошо получаются столы. Столы — они полезные. А это… — она махнула рукой в его сторону, — это просто… грустно как-то. В этот момент Иса почувствовал, как его великий бунт, его чёрное знамя протеста, с треском обрушилось и придавило его самого. Он стоял, униженный, осмеянный и пахнущий тухлыми яйцами и отчаянием. И тут, как по заказу, с неба упала одна-единственная, крупная капля дождя. Прямо ему на макушку. Потом вторая. Третья. Дождь, который начался внезапно, был тёплым, но очень интенсивным. Иса почувствовал, как по его лицу из-под «мрачных теней» начинают стекать чёрные потоки. Краска с волос поползла тёмными ручейками по шее, пачкая новую, и без того страшную, тунику. — Ой, смотрите, он тает! — завизжала одна из подруг. — Как злой колдун из плохой сказки! Римляне ржали уже в открытую. Агнесса, сжалившись, кинула ему кусок грубой ткани, которым обычно обтирали ведро. — Вот… вытрись. И беги домой, пока совсем не растворился. Иса, ничего не видя от стыда и чёрной воды, залипавшей глаза, схватил тряпку и бросился прочь. Он бежал под проливным дождём, чувствуя, как с него смывается не только египетская краска, но и последние остатки подросткового пафоса. Его чёрная туника, намокнув, стала весить тонну и смердеть мокрой собакой. Браслеты покрылись ржавыми подтёками. Он добежал до сарая, где его ждал Пётр с ухмылкой и сухой тряпкой. — Ну что? Как твой тёмный ангел? — спросил он. — Заткнись, Пётр, — прошипел Иса, сдирая с себя липкую, чёрную тряпку. — Просто заткнись. И принеси мне мыло. Много мыла. А где-то высоко-высоко, в бесконечных небесных сферах, два старых друга беседовали за чашкой звёздного нектара. — Ну что? Нравится? — спросил один, с бородой из туманностей. — Понравилось, — хмыкнул другой, чьим земным воплощением был Иосиф. — Особенно момент с дождём. Элегантный штрих. — Дети, — вздохнул первый, смотря в бескрайнюю бездну, где металась маленькая, жалкая и промокшая до нитки точка по имени Ис. — Им всегда нужно наступать на грабли. Желательно, шипами в лоб. Зато теперь, думаю, он неделю будет оттирать уши от этой моей египетской краски. Отличная шутка. И они тихо посмеялись, пока на земле разгромленный бунтарь, красный от трения и стыда, пытался отскрести от себя следы самого провального в истории выхода в свет.