Часть 3, Мессия в чёрном

Быть сыном Бога — это, конечно, круто в теории. На практике же — полная тоска. Во-первых, гардероб. Белые туники, белые сандалии, белый хитон на праздник. Выглядишь либо как призрак, либо как стиральная доска, которой только что отбелили. Мария, конечно, говорила, что белый — цвет чистоты и света. Но в шестнадцать лет хочется не чистоты, а чтобы тебя наконец-то заметили девочки из соседнего селения, а не шарахались как от святого привидения. Однажды, когда Иосиф опять вручил ему очередной ослепительно-белый, только что сшитый хитон со словами «Носи с достоинством, сынок», у Исы в голове что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. «Достоинство, — подумал он, сжимая ткань. — Я тебе сейчас покажу достоинство». План созрел быстро. Нужен был сообщник, и лучше Пётра никто не подходил. Пётр не просто ловил рыбу голыми руками — он знал всех контрабандистов и умельцев на три дня пути. Через него Иса выменял на три обещания «бесплатного чуда на свадьбу по выбору» доступ к запретным благам. И вот, спустя три дня, в пещере за городом развернулась настоящая мастерская подросткового бунта. — Говорю тебе, это последний писк в Риме! — Пётр с гордостью разворачивал свёртки. — Добыл с огромным трудом. Иса смотрел на добычу с благоговением, смешанным с диким адреналином. Тут было: 1. Ткань. Но не простая. А чёрная. Глухого, угольного, как грешная душа в полночь, оттенка. Шерсть такая грубая, что, кажется, о нее можно заточить нож. 2. Краска. Не из трав и ягод, а какая-то египетская дрянь, которой красили погребальные пелены. Она должна была держаться «вечно», как уверял продавец. 3. Аксессуары. Пара дешёвых, но зловещего вида римских браслетов из потемневшей бронзы с шипами (Пётр уверял, что они «очень брутальные»). — С чего начнём? — спросил Пётр, потирая руки. — С головы, — мрачно изрёк Иса. Краска оказалась той ещё дрянью. Она воняла тухлыми яйцами и щипала кожу. Пока Пётр, морщась, намазывал ей длинные, светлые волосы Исы, тот представлял себе реакцию небесного отца. Он почти физически ощущал тот разочарованный вздох, что пронесётся по всем сферам рая. Это придавало ему сил. Через час его волосы, обычно лежащие божественными локонами, представляли собой жёсткую, чёрную, торчащую в разные стороны массу. Они пахли адом и бунтом. Иса посмотрел в отражение в тазике с водой. — Вау, — выдохнул он. — Я выгляжу как демон… который плохо поел. — Подожди, это ещё не всё, — сказал Пётр, доставая из-под полы замызганные ножницы. Они поработали «творчески». Челка, закрывающая один глаз. Выстриженные виски. Сзади — что-то вроде «я просто ткнул ножницами, где попало». Это было ужасно. Это было идеально. Надел чёрную тунику. Она сидела мешковато и кололась. Он нацепил браслеты. Посмотрел на своё отражение ещё раз. Парень, смотрящий на него, был не сыном плотника и уж тем более не сыном Бога. Это был засранец из самой грязной таверны Иерусалима, который может за пару монет проклясть твоего козла. — Ну что, Мессия? — спросил Пётр, с некоторым страхом в голосе. Он, кажется, только сейчас осознал масштаб произошедшего кощунства. — Не Мессия, — поправил его Иса, поправляя чёлку. — Зови меня… Ис. Просто Ис. Они вышли из пещеры, когда уже смеркалось. Дорога в Назарет казалась полем битвы. Иса шёл, стараясь не сгибаться, впитывая в себя каждый шокированный взгляд встречных торговцев, каждое аханье старух. Он чувствовал себя атомной бомбой, обёрнутой в чёрную тряпку. Дом Иосифа светился уютным светом. Мария уже зажгла лампады. Иса глубоко вдохнул, толкнул дверь и вошёл. Разговор у очага замер. Иосиф, чинивший сандалии, уронил шило. Мария, мешавшая похлёбку, застыла с ложкой в руке. Её глаза медленно, с ног до головы, обвели фигуру сына: чёрные, торчащие волосы, чёрная, колючая ткань, зловещие браслеты. Тишина длилась вечность. Даже сверчок за печкой заткнулся. Первым нашёл дар речи Иосиф. Его лицо побагровело. — Это… — он задыхался. — Это ЧТО, прости Господи, ТАКОЕ?! — Самовыражение, — бухнул Иса, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты выглядишь как посланник преисподней! — завопил Иосиф, вскакивая. — Ты что, с ума сошёл?! Где твои волосы?! Где твой хитон?! Тут в разговор вступила Мария. Голос у неё был тихий, но таким ледяным, что даже Иса почувствовал мурашки. — Иисус. Сын мой. Объясни. Сейчас. Она не спрашивала про волосы. Она спрашивала про всё. Про вызов. Про боль. Про ту глухую ярость, которая кипела в нём годами. Иса не выдержал её взгляда. — Надоело! — выкрикнул он, и голос его сорвался на фальцет, что окончательно испортило эффект. — Надоело быть вашей иконкой! «О, смотрите, это сын Бога, весь в белом, как ангелочек»! Я не хочу быть ангелочком! Я хочу быть… собой! Он раскинул руки, демонстрируя свой чёрный, уродливый наряд. В этот момент он чувствовал себя одновременно героем и полнейшим идиотом. Иосиф, трясясь от гнева, сделал шаг вперёд. — Сейчас же идёшь и смываешь с себя эту… эту сажу! И переодеваешься в нормальную одежду! Или я тебе… И тут грянул гром. Не просто гром — а сухой, оглушительный удар прямо над крышей дома. Посуда задребезжала. Из печки выпало полено. Все замолкли, инстинктивно пригнувшись. И с небес, пробиваясь сквозь ещё не отзвучавший грохот, донёсся тот самый Голос. В нём не было гнева. Там была… бездонная, космическая усталость от происходящего истэблишмента. «ЙОСЫФ. УСПОКОЙСЯ. МНЕ ТОЖЕ НЕ НРАВИТСЯ ЭТОТ ЕГО… ОБРАЗ. НО ЕСЛИ ОН ТАК ХОЧЕТ ВЫРАЖАТЬ СЕБЯ — ПУСТЬ. ПЕРЕЖИВЁТ. ТОЛЬКО ЧТОБЫ ЭТИ БРАСЛЕТЫ НЕ МЕШАЛИ ЕМУ ПИЛИТЬ ДОСКИ. А ТО ПАЛЬЦЫ ОСТАВИТ. ВООБЩЕ, МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ОН ПРОСТО ДЕВОЧКУ ХОЧЕТ ПОРАЗИТЬ. АГНЕССА, ДОЧЬ ТКАЧА. БЕСПОЛЕЗНО, СЫН. ЕЙ НРАВЯТСЯ РИМСКИЕ ЛЕГИОНЕРЫ. ИХ НАКАЧАННЫЕ ИКРЫ. ЭТО ФАКТ». Голос умолк. В доме повисла тишина, более гробовая, чем до этого. Иосиф стоял с открытым ртом. Мария закрыла глаза, молясь о терпении. Иса же стоял, пунцово-красный от ушей до пят. Его грандиозный бунт, его протест против системы, его чёрный, как душа, образ… и тут папаша с небес разобрал всё по полочкам, как школьную задачку, и ещё и про Агнессу влепил при всех. Это было в тысячу раз унизительнее, чем любая порка. — Пап… то есть, Отец… — просипел он, глядя в потолок. — Это же было приватно! С потолка упала маленькая, сухая осыпавшаяся глина. Как небесный плевок. — Иди ужинать, Ис, — тихо сказала Мария, снова начиная мешать похлёбку. Её губы дрожали — то ли от сдерживаемых слёз, то ли от смеха. — Суп остынет. А завтра… завтра поговорим о твоём «имидже». И о том, как его сочетать с семейным бизнесом. Иса, сгорая со стыда, шмыгнул к столу. Его чёрная туника зацепилась за дверной косяк. Браслеты противно звякнули. «Легионеры, — думал он с горькой обидой, размазывая по тарелке похлёбку. — Ну конечно. У них же латы блестят. А у меня… чёрная колючая тряпка. Ёб-твою-мать». Бунт продолжался. Но теперь он приобрёл горьковатый привкус родительского всевидящего ока и неразделённой любви к дочери ткача, которая любила мускулистые икры.