my baby, my baby

Девушка не очень умная, — он понимает это мгновенно, как спрыгивает с телеги и оказывается заключенный в объятие, пахнущее, как молочная смесь и грязные пеленки. — Я так скучала, господин! Она думает, что он — Омега, и Дотторе это практически льстит. Заносчивый, эгоистичный сегмент сделал многое, в некоторой степени даже невозможное — и оставил после себя занятный подарок. — Я решил, что тебe не помешала бы помощь, — выпутываясь из слабой хватки, отзывается мужчина. — Где же дитя? Девушка кивает на маленький домик, из которого выбежала, и улыбается, потупив темные глаза. Строение, в которой Дотторе намеревается провести ближайший месяц, крошечное, но надежное; и чем-то напоминает другой деревенский домик, который он желает позабыть — сжечь из памяти и из реальности. Мужчина передергивает плечами и позволяет, чтобы маленькая ладонь обхватила запястье и затянула в дверной проем; приходится пригнуться, чтобы не удариться. В Снежной, пока тянется разбирательство, предатель он или нет, делать все равно совершенно нечего. — Это мальчик. Я писала, — шепчет девушка и подводит к деревянной колыбели. — Танрыверди. Дотторе фыркает. — «Божий дар»? Девушка кивает и опять улыбается; она миловидная, даже с синяками материнской усталости под глазами. — Это дурное имя, — произносит мужчина. Дурное, неправильное, неверное; как и все, связанное с богами, которые только смотрят, как страдают простые люди. Равнодушные наблюдатели, а не дарители. — Простите, господин, — и девушка мгновенно кивает, нервничая. — Вы можете выбрать другое имя. Она, — похожая на Сохре в пламени догорающей свечи, — и Омега виделись всего месяц. Кажется, в короткий период между экспериментами над лунами. Но что за плодотворный месяц, оказывается, это был. Дотторе наконец-то заглядывает в колыбель. Младенец, существующий всего лишь три недели, уже смотрит на мир так, будто бы познал вселенскую несправедливость. Может, дитя понимает, что проиграл — рожденный от пустоголовой матери в пустынной глуши и замотанный в грубый, застиранный хлопок, а не тонкий шелк. Красные глаза внимательно изучают потолок; маленькие ручки грозно сжимаются в кулаки. Он уже о чем-то ругается с небесами. Очаровательное маленькое существо; естественный клон. — Саваш, — нарекает Дотторе. — Это имя подходит. — «Война»? — вздыхает девушка разочаровано. Она берет дитя на руки; он перехватывает до того, как она прикладывает сверток к груди. — Позволь мне. Я приехал… на некоторое время, — объявляет Дотторе. Ребенок ощущается чуждо, но это не первый хрупкий эксперимент, который он держит. Дитя не кричит и даже не хмурится; фокусирует взгляд на миг только для того, чтобы надуть щеки и вцепиться за палец. — Да, конечно, — радуется девушка. — Я постелю тебе… Это замечательно! Я не верила, но… Ох! И поцелуй касается щеки, где встречается маска и кожа. Он напрягается, но наклоняется в прикосновение; просто потому что это приятно — не чувствовать отвержение. Дотторе устал. Так чертовски устал. Он качается, баюкая дитя. Младенец приятно пахнет; Дотторе поправляет клюв маски и делает осторожный, маленький вдох. Он не особо планировал собственный визит — знал, что девушка не откажет. Она наивная и простая; и в слепой, глупой влюбленности, конечно, совершенно нет ценности, но она достает из печи медовый пирог и заваривает кофе и не смотрит так, будто он монстр. Этого достаточно. … От радости бросает в дрожь, а мысли путаются; Дотторе сидит на кровати и медленно снимает тяжелые сапоги, и она не верит, что не спит. Может, это очередной сон и она проснется, потому что Саваш плачет или потому что в окно опять прилетел камень. — Я очень скучала, — вырывается в очередной раз единственное, что она, кажется, говорит уже целый день. — Очень. Мужчина криво улыбается. — Я так и предполагал, — голос сухой, голодный, но он подзывает к себе и она падает в протянутые руки, задыхаясь слезами. Они не виделись практически год, но мужчина значительно постарел; она не спрашивает, где он пропадал — боится, какой получит ответ. А душа разбивается на осколки, и в груди болит ужасная обида и непонимание. — Очень, — сжимает всхлип горло. — Они… ты… пропал… и беременность… меня отвергли… изгнали… — Тихо, тихо, или дитя тоже заплачет, — опускает Доктор на кровать. Ладонь ласково касается щеки; убирает выбившиеся из прически пряди. — Он не знал, я полагаю. Хотя даже если бы Омега ведал, какой след оставил в пустынной пустоши, ничего не изменилось. Он, рожденный из пробирки и выкормленный трубами, впитал в себя один только нарциссизм и эгоцентризм. — Он? — она спрашивает недоуменно. — Я. Я не знал, — отзывается Дотторе, гладя между дрожащими лопатками. — Спи. — Когда я проснусь, тебя не будет! — потому что так уже случилось и так наверняка еще случится. Саваш всхлипывает в колыбели. Она видит, как Доктор кривится. — Я предупреждал. Дотторе встает с кровати, чтобы взять дитя на руки. Она наблюдает, не веря, что это происходит в действительности; она впитывает каждый миг, каждое медленное движение и осторожное прикосновение. Очень старая колыбель, которую девушка слышала только от прабабушки, наполняет помещение; и она, и ребенок проваливаются в сон.