you’re my baby

Возможно, существует некий мизерный шанс, что переехать в дом, где проживает новорожденный младенец — это не мудрое решение, а фатальная ошибка. В третий раз за ночь Дотторе открывает глаза, в третий раз за ночь он опускает поцелуй на плечо девушки и в третий раз за ночь он поднимается на ноги. — Спасибо, — раздается с кровати вздох. Она перекатывается на место, которое он освободил, и улыбается. — Сделать тебе кофе? Девушка не справляется, даже если очень старается. Она улыбается, поет колыбели и носит дитя на груди даже тогда, когда занимается бытовыми делами, но одной материнской любви недостаточно. Это ресурс — не бесконечный и легко отравляемый постоянными недосыпами. Она едва спит и едва ест, и боится, что пропадет молоко. Она не работает и, изгнанная из собственной деревни, не знает, где купить козье молоко или найти молочную мать. Поэтому Дотторе помогает — не от того, что так внезапно подобрел, а просто из-за того, что в глуши делать абсолютно нечего, только и менять пеленки и ремонтировать колодец. Это не деградация, а… временная перемена деятельности. Только так можно поддерживать собственную гениальность. — Спи, — отвечает Доттор и потягивается. Старые кости хрустят, а металлические — щелкают, и он ощущает на себе тяжесть вечной жизни ровно до того, пока не берет дитя на руки. Саваш хнычет просто потому что может; он, как и Омега, обожает собственный голос, но пока еще не разговаривает и поэтому лишь орет. — Тихо, тихо, ничего не происходит, — сообщает Доктор на всякий случай, пока медленно, осторожно раскачивается. Саваш не успокаивается; обычно, Саваш хороший слушатель и быстро утихает, стоит лишь заговорить про ложное небо или про то, как устроен Тейват. Ключевое слово «обычно». Наверное, ребенок голодный. Дотторе возвращается в кровать. — Увы, он требует тебя, — шепчет он и звучит так, будто извиняется. — Как жаль, что Бог не предусмотрел это, — девушка садится и морщит нос; он еще не видел, чтобы она злилась или раздражалась — она или улыбается, или плачет, но не кричит. — Биология, — поправляет Дотторе. Он не отводит взгляд, пока она оголяет грудь; оливковая кожа в пламени свечи выглядит обманчиво мягко. — Помоги, пожалуйста. Она запуталась, — просит девушка, и он расправляет тонкую шаль, укрывая дитя. Верблюжья шерсть. Что-то из другой, городской жизни. Подарок Омеги, вероятно. Девушка мурлычет колыбель, пока кормит; Саваш успокаивается и сжимает кончик шаль в крошечный кулак — девушка смеется и говорит, что он обожает хватать и не отпускать; Дотторе отвечает, что это рефлекс. Саваш сладко, довольно причмокивает и притворяется, будто он идеальный младенец. Ненадолго — на час или три, пока в окно не заглянет издевательски луна. — Я так устала, — потягивается девушка, играясь с завязками на груди. — Я знаю, ашкым, — он забирает дитя и бродит кругами между предметами мебели, чтобы закачать. Дотторе так и узнал имени девушки. Зачем? — Дети быстро растут. Это скоро пройдет и сон наладится, — добавляет мужчина. Растут, или оказываются украденными, чтобы быть выращенными, как сегмент. Дотторе еще не решил, заберет ли дитя тоже, когда скроется в ночи. Он говорит себе, что это милость и освобождение; что девушка поплачет и успокоится — и вернется в город, где позабудет про жизнь в глуши; подарок Омеги. — Он так похож на тебя, — улыбается девушка и осторожно, медленно спускается на самый край кровати. Саваш издает еще один довольный звук. Сизоволосый и красноокий, ребенок вылитый еретик и противоположность всему сумерскому; не божий дар, а война, и он не понимает, почему она не сбросила сверток в колодец. Они действительно похожи; он был в точности такой же младенец, но получил не любящую мать. Божественная несправедливость. — Это генетика, — отзывается он коротко. — Быть может, я расскажу тебе, как это работает. Когда ты… выспишься. Доктор и девушка практически не говорят; она кажется счастливой просто от того, что он существует, а он не считает, что она достойный собеседник. Порой, конечно, он зачитывает очередной долгий монолог про утраченное величие, но в ответ получает только ласковой поцелуй в уголок улыбки и приглашение за стол. Она хороший пекарь; он распускает ремень на одно отверстие. — От меня совершенно ничего нет, — произносит девушка, глядя на дитя. Она поднимется на ноги и охает, опять опускаясь на матрас. — Ой. Доктор протягивает свободную ладонь. — Не спеши. Обхватив двумя руками мужское запястьем девушка встает. Она двигается медленно, через явную боль. — Что ты хотела? — он пресекает болезненный путь и она замирает, практически ударяясь Дотторе в грудь. Кап-кап-кап. Он не смотрит на пол, потому что уже знает, что увидит. Девушка краснеет и закрывает лицо руками. Уже прошел месяц, как родилось дитя, но она все еще кровит; впрочем, другого Дотторе не ожидает — это невероятное везение, что она не скончалась еще между потугами. — Кушать. Я голодная. «Кушать». Мерзкое, детское слово. Выбор Омеги — все еще исключительно непонятный; девушка еще тоже практически ребенок, особенно относительно вечной жизни. — Я принесу что-то. Приведи себя в порядок и вернись в постель, — выдыхает он сквозь сжатые челюсти. Он заваривает чай и нарезает яблоко с сушенными финиками: это занимает время, когда вторая рука держит дитя. Девушка сидит в чистой постели и крошечное помещение все равно наполняет металлический запах. Он желает спросить, как она и Омега познакомились, но не может; тогда даже кто-то настолько тупой, как девушка, поймет, что он — другой мужчина. Когда Саваш и она проваливаются в очередной короткий сон, Доктор заглядывает в омут общей памяти.