Глава 2: Приговор

Тишину пентхауса, густую и липкую, как охлаждающаяся сперма, разрезал звук ключа в замке. Щелчок был оглушительно громким в этой стерильной тишине. Затем - скрип поворачивающейся ручки, слишком медленный, будто кто-то не решался войти или, наоборот, давал им последний шанс исчезнуть, раствориться в синем свете. Дверь распахнулась без стука, ударившись о бетонную стену с сухим, как костяной хруст, треском. На пороге стоял Дмитрий. Он не был похож на того разгневанного жениха, которого Аня оставила в слезах несколько часов назад. Эта трансформация была страшнее любой ярости. С него был снят корпоративный доспех - пиджак брошен где-то в её опустевшей квартире, галстук болтался на шее расстёгнутой рубашки, мятой, как его жизнь. Ему было девятнадцать, но в этот миг он выглядел древним стариком, чьи глаза видели всё и потому больше не хотели ничего видеть. Его лицо, обычно собранное в маску циничной уверенности, было пустым. Черты застыли, не искажённые гневом, а выбеленные холодным, абсолютным знанием. Зелёные глаза - всегда такие живые, насмешливые, трава после летнего дождя - теперь были подобны мёрзлому озёрному льду. Они скользнули по комнате, впитывая детали с бесстрастной методичностью прокурора, составляющего обвинительное заключение: опрокинутый бокал, тёмное пятно на белом ковре, её чёрное платье, брошенное у дивана, как сброшенная кожа. И, наконец, они - сцепленные, липкие, застигнутые в момент животного послесловия к страсти. Аня издала звук, средний между стоном и хрипом, инстинктивно рванувшись прикрыться, но её движения были вялыми, запоздалыми, как в дурном сне. Назар замер, его рука, лежавшая на её бедре, непроизвольно сжалась, оставив белые отпечатки пальцев на покрасневшей коже. Дмитрий не закричал. Не бросился с кулаками. Он сделал шаг вперёд, и его тишина была громче любого крика. Гул города в окне внезапно стих, будто затаив дыхание. — Я искал тебя, - произнёс он, обращаясь к Ане, но глядя куда-то сквозь неё, в точку на стене. Голос был ровным, без интонаций, как голосовое меню. - Подумал, что ты могла сделать что-то глупое. Что тебе нужна помощь. Он медленно перевёл взгляд на Назара. — А потом подумал, что, возможно, ты пришла к нему. За советом. За утешением. За мужским плечом лучшего друга. Он сделал ещё шаг. От него пахло ночным воздухом, дорогим табаком и чем-то ещё - озоном, будто перед грозой. — Ты знаешь, Назар, - продолжил он, и в его голосе впервые появилась краска - лёгкое, ядовитое недоумение. - Всю жизнь я считал тебя пустым местом в очень дорогом костюме. Красивой оболочкой для ничегонеделанья. Но я думал, в этой оболочке есть хоть что-то… константное. Хоть какое-то подобие лояльности. Хоть на уровне инстинктов, как у животного, которое не гадит там, где ест. Я ошибался. Его слова падали, как ледяные иглы, впиваясь в кожу. Аня попыталась что-то сказать, выдохнула лишь сдавленное «Дима…», но он даже не взглянул на неё. Его приговор выносился им обоим, но обращался он сейчас к Назару, как к главному ответчику. — Она - истеричка. Неуравновешенная девочка, которая ищет огня, чтобы обжечься, - сказал Дмитрий, кивнув в сторону Ани, словно речь шла о неодушевлённом предмете. - Её можно понять. В ней есть хоть какая-то искра, хоть и ведущая в никуда. А ты… Он рассмотрел Назара с ног до головы, с холодным, клиническим интересом. — Ты просто дыра. Чёрная дыра, которая засасывает свет, тепло, смысл. И делает это с таким аристократическим безразличием… В вас обоих - смерть. Разная. Но смерть. Он повернулся и, не спеша, пошёл не к выходу, а к панорамному окну. К той его части, что была раскрыта на балкон, впуская в пентхаус прохладный ветерок, смешанный с запахом мегаполиса. — Дима, стой! - хрипло крикнул Назар, наконец сорвавшись с места. Но его ноги будто приросли к полу. Это был не крик отчаяния, а скорее рефлекторный вопль, приказ, который уже не имел силы. Дмитрий остановился у самого края. Кончики его туфель выступали за бетонную плиту балкона. Он обернулся, в последний раз окинув их взглядом. В его зелёных глазах не было ненависти. Была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и… странное, леденящее душу понимание. — Я ухожу из вашей сказки, - тихо сказал он. - Она слишком грязная и бессмысленная. Это не был прыжок в сердцах. Не был порывом отчаяния. Это был осознанный, почти ритуальный шаг вперёд - медленный, твёрдый, неотвратимый. Он просто сделал шаг в пустоту, как будто за порогом балкона была не бездна, а продолжение пола. И исчез. Тишина, наступившая после, была абсолютной. Даже гул города стих, подавленный весом случившегося. Потом, через вечность в несколько секунд, снизу донёсся звук. Не грохот, а скорее глухой, влажный шлепок, от которого содрогнулось стекло в окнах. Звук одинокой плоти, встретившей камень. И затем - первый пронзительный женский крик с улицы, подхваченный другими голосами, завыванием сирен, нарастающим гулом толпы. ***