Глава 3: Ужасный конец

В пентхаусе время раскололось. Тот момент, когда тело Дмитрия исчезло за парапетом, навсегда разделил мир на «до» и «после». «После» началось с оглушительного, звенящего безмолвия, в котором тиканье часов превратилось в удары молота о наковальню. Первым очнулся звук. Он вырвался из горла Ани - не плач, не крик, а длинный, животный вой, полный такого первобытного ужаса, что даже воздух, казалось, задрожал. Этот вой разорвал её связки, вывернул душу наизнанку. Она отползла от Назара, как от прокажённого, её тело, ещё минуту назад горячее от страсти, теперь билось в мелкой, лихорадочной дрожи. Кожа покрылась мурашками, соски затвердели не от желания, а от шока. Запахи - спермы, пота, виски, её собственного возбуждения - вдруг стали невыносимо отвратительными, ядовитыми. Она ползла к окну на четвереньках, не в силах встать, оставляя на светлом ковре влажные следы от коленей и ладоней. Назар наблюдал за ней, будто со стороны. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Он видел всё в мельчайших, невыносимо чётких деталях: как дрожит каждая веснушка на её спине, как свет синей лампы ложится на изгиб её позвоночника, как тень от её руки тянется к окну… к тому месту, где только что стоял Дима. Его друг. Его брат по духу. Его жертва. Он медленно, механически поднялся. Ноги были ватными. Подошёл к окну, к Ане, которая, припав к холодному стеклу, смотрела вниз, в колодец света и тьмы. Внизу, в ореоле уличного фонаря, уже собиралась кровавая мозаика происшествия: крошечное, бесформенное тёмное пятно, окружённое двигающимися муравьями-людьми, мигающими синими и красными огоньками машин. Это пятно было и бесконечно далёким, и чудовищно близким. Оно было ответом на все вопросы и концом всех вопросов. И тут тишину внутри Ани прорвало. Ужас, как кислота, проедающий всё насквозь, выжег в ней дотла чувство вины, оставив лишь голую, обжигающую ярость. Она вскочила, обернулась к Назару. Её лицо, ещё недавно прекрасное в экстазе, теперь было искажено гримасой чистого безумия. Слёзы текли по нему ручьями, смешиваясь со следами его поцелуев, её туши. — Это ты! - её голос сорвался на визгливый фальцет. Она тыкала в него дрожащим пальцем, будто пытаясь поразить на расстоянии. — Ты во всём виноват! Твоя… твоя гнилая, холодная пустота! Он был живым! Он чувствовал всё - боль, злость, любовь! А ты… ты даже это украл! Ты подменил всё этой… этой красивой мишурой, этими разговорами о пустоте, как будто это что-то глубокое! Ты не глубина, ты - дно! Или яма! Ты заразил меня этой смертью! Она затряслась, её голые плечи подёргивались в конвульсиях. — Этот секс… - она прошептала, и в её глазах мелькнуло острое, физическое отвращение. - Боже, я целовала труп. Я впустила в себя труп. Ты мёртвый, Назар! Ты был мёртв всегда, а я только сейчас это поняла! Слова Ани, дикие, несправедливые, точные, как скальпель, достигли своей цели. Что-то в Назаре дрогнуло, надломилось и рухнуло внутрь, открыв чёрный, бездонный колодец, который он всегда носил в себе, но тщательно прикрывал дорогими обоями. И из этой бездны поднялось не раскаяние, не боль, а холодная, всепоглощающая чернота. Она вытекла в его глаза, сделала лицо каменной маской. Он двинулся к ней - не шагом, а каким-то плавным, зловещим скольжением. Она отпрянула, но спина упёрлась в холодное стекло. Он схватил её за запястья не со злостью, а с леденящей, нечеловеческой силой, прижал её лицом и телом к тому самому месту на огромном окне, за которым зияла теперь пустота, оставленная Дмитрием. Его голое тело прижалось к её спине, но это уже не было близостью. Это было заточением. — Ты права, - прошептал он ей прямо в ухо. Его голос был тихим, монотонным, ужасающе спокойным. В нём не было ни капли эмоций. — Я - смерть. Я - та пустота, о которой так красиво рассуждал. И ты знаешь что, Аня? Он придвинулся ещё ближе, его губы почти касались её мочки уха. — Ты теперь часть этого. Ты смотрела ему в глаза в тот последний миг. Ты видела, как в них гаснет свет из-за нас. Из-за тебя. Ты сделала этот шаг вместе с ним. Только он упал вниз, а ты осталась здесь. Со мной. В этой стеклянной могиле. Ты не сбежишь от этого. Никогда. Каждый мужчина, которого ты коснёшься, каждый всплеск страсти будет пахнуть этим вечером. Это твой пентхаус над бездной теперь. Наш. Он отпустил её запястья. На них остались белые, а затем быстро синеющие отпечатки его пальцев. Аня не кричала. Она просто сползла по стеклу на пол, глаза остекленевшие, устремлённые в никуда. Кататонический шок. Механически, не глядя на него, не глядя на свои дрожащие руки, она стала поднимать с пола разбросанные вещи. Надела лифчик, платье. Ткань прилипла к потной, липкой коже, вызывая тошноту. Она не произнесла больше ни слова. Просто, пошатываясь, как лунатик, направилась к двери и вышла, не обернувшись. Дверь осталась открытой, впуская в пентхаус долгий, пронзительный звук сирены с улицы. Назар остался один. Абсолютно, бесповоротно один. Он посмотрел на открытую дверь, затем медленно обернулся к окну. К морю огней, в котором теперь навсегда погас один - тот, что был Димой. Он подошёл к журнальному столику, поднял тяжёлую хрустальную бутылку Macallan 25. Остатки золотистой жидкости плескались внутри. Он отпил прямо из горлышка. Скотч обжёг горло, но не согрел. Он сел на пол спиной к панораме ночного города, к тому месту, где внизу уже, наверное, натягивали жёлтую ленту, огораживая пятно. Из его горла вырвался звук - нечто среднее между смехом и рыданием, беззвучное, сотрясающее всё тело. По щекам потекли слёзы, но лицо оставалось неподвижным. Дмитрий, своим последним жестом, своей ледяной ясностью, наконец дал ему что-то почувствовать по-настоящему. Но это оказался не свет, не прозрение. Это был ужас. Не перед наказанием, а перед самим собой. Перед осознанием своей собственной неживой, паразитической природы. И он понял слова Ани - он и вправду был трупом. Просто очень оживлённым, очень дорогим трупом в пентхаусе с видом. Его тюрьма была прекрасна. Вид из окна - на вечное напоминание. Призрак Ани будет преследовать его в каждой женщине, призрак Дмитрия - в каждом отражении в стекле. Остаток жизни - это тиканье часов в синем свете, ожидание, которое никогда не закончится, потому что наказание уже наступило. Оно здесь. Это он сам. Он откинул голову на холодный бетон стены и закрыл глаза, пытаясь не видеть ничего. Но даже за веками плясали огни города и тёмное пятно внизу, которое уже навсегда стало частью пейзажа. Его пейзажа.