Часть 1 «Как плачут небеса»

Солнечный диск закатывался за горизонт, ознаменовав, что скоро моя душа покинет этот бренный мир, и я наконец увижу лик близких мне людей. Сидя на хлипком стуле, пропитанном потом и кровью, я пыталась сформулировать узоры на стенах темницы, которые были разукрашены кровью моих собратьев и сосестёр. Хотя сказать, что я сидела на этом проклятом стуле добровольно, нельзя — помимо верёвок и затылка, разлагающегося от боли, меня многое здесь держало. Раньше. Сейчас же я жалею об этом. Жалею, что испугалась. Жалею, что привязалась. Но жалость ничего, кроме встречной жалости, вызвать не может, а меня вряд ли кто-то будет жалеть — уже некому. И когда дверь темницы скрипнула, впуская тень — высокую, чужую, пропитанную властью и кровью, — во мне что-то шевельнулось. Во мне проснулся страх. Я думала, что готова умереть. Что встречу закат с достоинством, позволю солнечному диску унести меня за грань, где нет страха. Но чем ниже он опускался, тем яснее я понимала: смерть — слишком лёгкий исход. Слишком милосердный для мира, который отнял у меня всё. И вот мой «приговор» уже идёт ко мне — так обыденно и спокойно. Я наблюдаю за ним из-под приоткрытых ресниц, боясь увидеть его. Заметив, что фигура имеет меньшую конституцию тела, я решаю открыть глаза. Передо мной не тот, чей лик я запомню на века, — обычный охотник, головорез. — Сегодня тебе повезло, но тебе недолго осталось, — с нескрываемой злобой пробормотал охотник. Не понимая, о чём он, я подняла на него глаза. Что, народу не так много набралось, чтобы увидеть, как мне вскроют глотку? Или мой палач сегодня не в настроении марать руки? — Понравилась одному из высших чинов. Хатхор щедро тебя одарила — родилась с милым личиком. Но, поверь, на твоём месте я бы предпочёл смерть. О, пусть не сомневается — я желаю опуститься в объятия смерти больше, чем кто-либо живущий на этом свете. Говорят, каждому дано столько, сколько он может выдержать, — и Эве хватит на всю последующую жизнь страданий, после вчерашнего дня. *** Её детство не задалось: мать невзлюбила. Интересно, она была бы рада, увидев меня на помосте? Или впервые прониклась бы ко мне чувством материнской любви и сострадания? Смысл гадать, когда Эва сама сбежала из этой прокажённой лачуги, которую обычные люди называют домом. Единственной отдушиной у неё был её близкий друг — Исман, за всё это время ставший не меньше, чем сводным братом. Именно поэтому, глядя в его бледное лицо, так контрастировавшее с плиткой из песчаника, на холодном полу с пустыми глазами… Ему вспороли брюхо. Прямо как скотине на убой. Беспечно и беспрецедентно. Она чувствовала, как дрожат её руки, как коленки от пота прилипли к шероховатой поверхности, ощущала привкус смерти, отдающий металлом на кончике языка. Она всё помнит: золотую рукоять хопеша, покрасневшую от крови её брата, которая ещё недавно текла в его жилах, и необычайно белую кожу — цвета, словно солнце в зените, — холодные глаза. Боги, разве могут люди смотреть такими глазами? — Я не нашёл тебе лучшего наказания, чем показать, что за ваши ошибки будут отвечать не только вы, но и ваши близкие. Боль от потери свирепее, чем если бы я просто снял с тебя скальп, — отчеканил эпистат. Она не знала, почему он решил отыграться на ней: усмирить? Показать, где её место? Сейчас её место было у его ног — перед телом брата. — Слышал, что голосочек у тебя прорезался давно, а мой хопеш такой же острый, как и твой язык. Не лишать же нам народ зрелища — совместим приятное с полезным. Через несколько дней весь Гермополь услышит, как мило ты поёшь. С этими словами он молча удалился, приказав своим псам связать и бросить её в темницу, хотя ручным зверьком скоро станет она. *** Как только я ощутила отсутствие давления верёвок, моё тело напряглось. Я не представляла, какой будет моя кара, но за меня решили, что так легко я не отделаюсь: смерть — слишком лёгкий способ для меня. Надежда умирает последней. Со всех ног, которые изрядно затекли, я пыталась бежать к выходу. Для того чтобы сбежать? Возможно. Но ставку я делала на другое — что охотник, окутанный гневом и шоком от моего наглого поступка, особо не разбираясь, хорошенечко приложит меня головой об стену. Но ни один из моих планов не увенчался успехом. Я успела добежать до лестницы, пройдя пару ступеней, — и была схвачена. Хороший удар охранника то ли ещё больше окунул меня в небытие, то ли, наоборот, привёл в чувства. Тем не менее, руки мне связали, как и положено, ноги тоже — из-за моей выходки. Послушав ещё пару ласковых слов в мой адрес, я потеряла сознание. *** Повозка ритмично качалась из стороны в сторону, отмеряя путь, который для многих начинался здесь — и здесь же заканчивался, пусть и не сразу. Раскалённое солнце удушало, пыль резала глаза, а воздух был пропитан потом, страхом и чем-то ещё — сладковато-гнилым. Вокруг меня сидели и лежали тела. Именно тела — людьми их уже давно перестали считать. Рабы и работницы барделей, купленные, отобранные, переданные как товар. На одних ещё теплилась жизнь во взгляде, упрямое нежелание сдаваться, на других — пустота, такая же глухая, как стены темницы, из которой меня вытащили. Женщины прижимали к себе руки, будто могли защитить ими остатки достоинства, мужчины смотрели на дорогу, ссутулившись под невидимым, но тяжёлым грузом будущих унижений. Все мы — трофеи. Я чувствовала эту ношу физически, словно она легла мне на плечи вместе с верёвками. Тяжесть не цепей — осознания. Их судьбы были решены заранее, без суда и легенд, без имени, которое шепчут с ужасом. Их ждала жизнь, где боль становилась нормой, а тело — единственной валютой. И я… я ехала рядом с ними, такая же связанная, такая же лишённая выбора. Меня охватил холод, не имеющий ничего общего с ночью. Страх больше не душил — он осел где-то глубоко, сдавливая грудь. Я не знала, что ждёт меня впереди: казнь, рабство, постель врага или нечто худшее, растянутое на долгие годы. Я думала о близких — о тех, чьи лица теперь жили лишь в моей памяти. Хотела верить, что они не видят меня. Хотела верить, что не осудят за то, что я всё ещё дышу. Пока я жива, пока могу чувствовать боль и страх, я могу и помнить. А значит — ждать. Ждать момента, когда эта повозка остановится не только для меня, но и для тех, кто решил, что моя судьба им подвластна.