Часть 2 «Вольная птица»

Каждое движение повозки отзывалось в теле Эвы тупой, изнуряющей болью. Колесо с омерзительным, сухим хрустом в очередной раз провалилось в глубокую выбоину, и ее, связанную по рукам и ногам, беспощадно швырнуло в сторону. Плечо со стуком врезалось в неоструганный деревянный борт, а затылок, разлагающийся от жгучей боли после недавнего удара стражника, отозвался новой, тошнотворной вспышкой. Эва не открывала глаз. Ей не нужно было смотреть на то, что происходило внутри этого деревянного склепа на колесах. Она и так кожей чувствовала липкую, удушливую атмосферу чужого отчаяния. Рядом, едва дыша от невыносимого зноя, сидели и лежали другие тела — рабы, портовые девки, избитые крестьяне, отобранные или купленные как безликий, дешевый товар. Воздух вокруг был настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом: он насквозь пропитался их общим потом, дорожной пылью и тем самым приторным, сладко-гнилым запахом угасающей жизни. Куда сильнее физических увечий ее жгло изнутри. Стоило ей опустить веки, как вспыхивала одна и та же страшная, неизменяемая картина: бледное, почти прозрачное лицо Исмана, холодная плитка из песчаника и кровь — слишком много густой, темной крови, вытекающей из его горла. «Боль от потери свирепее, чем если бы я просто снял с тебя скальп». Ледяной, безупречный голос Верховного эпистата до сих пор звенел в ее ушах, перекрывая и скрип телеги, и завывания ветра пустыни. Он сказал эти слова так обыденно и спокойно, словно отдавал приказ о раздаче зерна, а не уничтожал единственного дорогого ей человека. Эва судорожно сглотнула, чувствуя на кончике языка стойкий, металлический привкус смерти. Жалость к себе? Нет, жалость ничего, кроме встречной жалости, вызвать не могла, а ее здесь больше некому было жалеть. Все, кого она любила, остались по ту сторону грани. Она ведь пыталась сбежать там, на лестнице лагеря. Надеялась, что разъяренный охранник просто приложит ее головой об стену и прекратит эти мучения. Но даже этот план провалился. Смерть была бы слишком легким исходом, слишком великим милосердием для этого мира. — Приехали! Поворачивайся, шевелись! — над головой раздался зычный крик надсмотрщика, сопровождаемый хлестким ударом плети по борту. Повозку тряхнуло в последний раз, и она остановилась. Тяжелый рогожный полог откинулся, и в глаза Эве ударило слепящее, беспощадное солнце Мемфиса, заставив ее зажмуриться до слез. Чьи-то грубые пальцы мертвой хваткой вцепились в веревки на ее запястьях и бесцеремонно поволокли наружу. Затекшие, онемевшие за дни пути ноги не удержали веса тела, и Эва со всего размаха упала ниц, лицом прямо в серую, раскаленную городскую пыль площади. Мелкие острые камни мгновенно впились в кожу коленей и щеки, заставив Эву вскрикнуть от боли.        Вокруг стоял оглушительный, многоголосый гул. Мемфис встретил их какофонией звуков: криками торговцев, лаем бродячих псов и тяжелым, давящим маревом, в котором мешались запахи речного ила, специй и благовоний. Остальных невольников из повозки охотники принялись сбивать в плотную, покорную шеренгу, пинками заставляя их выстраиваться для осмотра. Эва приготовилась к тому, что ее бросят туда же — на грязный помост, где весь город будет глазеть на пойманную Шезму. Однако тяжелый кожаный хлыст остановился прямо перед ее лицом. Тот самый стражник из лагерной темницы со злобой схватил ее за воротник разорванного платья и рывком вздернул на ноги. — Шагай, — пробормотал он, наматывая остаток веревки на свой массивный кулак. — Сегодня тебе повезло, народу не так много набралось, чтобы увидеть, как тебе вскроют глотку. Видно, у твоего палача сегодня нет настроения марать руки, раз он отдал тебя под надзор другим. Эва сквозь пелену спутанных, покрытых серо-желтой пылью волос медленно подняла на него глаза. В ее взгляде из-под приоткрытых ресниц не было страха — этот человек не заслуживал даже капли ее эмоций. — Что, — ее голос прозвучал как шелест сухого папируса, с трудом проталкиваясь сквозь запекшиеся, потрескавшиеся губы, — представление откладывается? Охотник сузил глаза, и на его лице промелькнула жестокая ухмылка. Он резко дернул за поводок, заставляя ее подчиниться и следовать за ним в обход главной рыночной площади, где выстраивали живой товар. «— Понравилась одному из высших чинов, — процедил он, ведя ее по узким, затененным переулкам. — Хатхор щедро тебя одарила — родилась с милым личиком, хоть и судьба твоя незавидна. Но, поверь мне на слово, на твоем месте я бы предпочел, чтобы мне перерезали сухожилия и бросили в Нил. То, что ждет тебя впереди, заставит тебя выть от тоски по плахе.» Говорят, каждому дано столько, сколько он может выдержать, — и Эве, похоже, решили выдать страданий на несколько последующих жизней вперед. Ее привели к боковому, караульному входу огромного наместнического дворца — монументального здания из белого известняка, чьи пилоны уходили высоко в безоблачное египетское небо. Внутри здания царила прохлада, пахнущая благовониями, сухими травами и дорогими маслами, которая показалась Эве издевкой после душной повозки. Ее провели по длинным, безмолвным коридорам и завели в маленькую, изолированную каморку без окон. На полу здесь стоял массивный глиняный чан с чистой водой, лежало простое, платье из голубого льна. — Приказано привести тебя в порядок, — хмуро бросил стражник, закрывая за собой дверь наполовину. — На всё у тебя полчаса. Если останешься в этом виде — господин прикажет наказать тебя куда строже. Тяжелая дверь захлопнулась, и засов снаружи с глухим стуком встал на место. Эва осталась одна в полумраке, нарушаемом лишь тонкой полоской света из-под двери. Она медленно подошла к тазу, лежащему на каменных плитах, опустила руки в чан с водой и начала тереть кожу, смывая кровь и пыль повозки. Она быстро умылась, надела льняное платье и села на корточки в углу комнаты, обняв колени. *** Время в каморке тянулось бесконечно долго, превращаясь в тягучую, липкую пытку ожидания. Эва считала удары собственного сердца, которые гулко отдавали в разбитом затылке. Она ждала, когда дверь откроется, чтобы увести ее на обещанное Аменом публичное судилище. Ей казалось, что она готова ко всему: к плетям, к крикам разъяренной толпы, к свисту лезвия над головой. Когда засов наконец скрипнул, Эва даже не вздрогнула, лишь медленно подняла голову. Однако в комнату вошел не стражник и не сам Верховный эпистат. На пороге появился пожилой мужчина в дорогих, расшитых золотой нитью одеждах управляющего дворцом. Его лицо, испещренное глубокими морщинами времени, выражало холодную брезгливость. За его спиной, подобно каменным изваяниям, застыли двое гвардейцев Фараона с обнаженными, зловеще мерцающими хопешами. Управляющий сделал шаг внутрь, шурша дорогими тканями, и окинул Эву долгим, оценивающим взглядом. Его взор задержался на ее растрепанных волосах, на худых плечах, скрытых под грубым льном, и на острых, осунувшихся скулах. Он высокомерно поджал тонкие губы. — Надо же, — сухо выговорил старик, обращаясь скорее к гвардейцам, чем к самой узнице. — Из-за тебя эпистат поднял на ноги половину личной гвардии Фараона. Ты должно быть, заинтересовала господина, раз до сих пор дышишь этим воздухом и не кормишь крокодилов в водах великого Нила. Эва смотрела на него снизу вверх, не двигаясь с места. Внутри нее, в самых потаенных уголках души, снова заворочался тот самый леденящий страх, который она так отчаянно пыталась заглушить в повозке. Но она не позволила этому страху отразиться на своем лице. Голос ее, хоть и охрипший от жажды, прозвучал удивительно ровно и твердо: — Если вы пришли сюда только для того, чтобы зачитать мне смертный приговор или увести на помост, то избавьте меня от своих речей. Я не боюсь вашего суда. Управляющий тихо рассмеялся, и этот смех показался Эве страшнее удара плетью. В нем не было веселья — только холодное, злорадное торжество человека, который знает, какая участь ждет его жертву. — Ты не пойдешь на общий рынок и не сгниешь в бараках для рабов, — управляющий сделал шаг ближе, и в его голосе прорезалась чистая, неприкрытая ненависть человека, чей привычный порядок вещей был нарушен. — Господин эпистат лично забрал тебя из списков заключенных. Отныне ты принадлежишь ему. Ты переводишься в его личные покои в верхнем крыле дворца. Вставай. Сердце Эвы пропустило удар, а затем забилось с бешеной, неистовой скоростью. Одно упоминание его имени заставило рану на затылке снова вспыхнуть острой болью. — О чем ты говоришь? — едва слышно прошептала она, крепче сжимая пальцами собственные колени. Однако управляющий не удостоил ее ответом. Гвардейцы без лишних слов шагнули вперед. Их сильные руки грубо перехватили предплечья Эвы, с силой поднимая ее с пола. Она не сопротивлялась. Ее тело обмякло, послушное чужой силе, словно из него вынули хребет. В голове лихорадочно крутилась одна и та же пугающая мысль:  «Личное распоряжение? Тайные пыточные подземелья? Он хочет допросить меня наедине, без свидетелей, чтобы выведать имена остальных Шезму?» Эва позволила стражникам вести себя по блестящему мозаичному полу дворца, внутренне готовясь к худшему — к раскаленному железу, дыбе или медленному удушению в темноте. *** Однако конвой вел ее не вниз, в сырые подвалы дворца, а вверх — по широким мраморным лестницам, мимо покоев знати, охраняемых элитными гвардейцами в золоченых доспехах. Наконец, они остановились перед массивными дверями, обитыми полосами потемневшей от времени бронзы. Двери открылись с глухим, зловещим стоном. Гвардейцы, не проронив ни слова, втолкнули Эву внутрь и тут же отступили назад, захлопнув за собой створки. Тяжелый щелчок отрезал ее от остального дворца. Эва осталась стоять у самого порога. Ее босые ступни коснулись ледяной, безупречно гладкой поверхности пола из темно-зеленого порфира. Контраст между душными коридорами и этой глухой, искусственной прохладой заставил ее содрогнуться. Она медленно огляделась, и удушливый ком страха и непонимания подкатил к горлу. Это не было пыточной. Покои были огромны и подавляли своей холодной, монументальной роскошью. Тонкие колонны подпирали высокий потолок. Стены были высечены из серого известняка и отполированы до зеркального блеска, отражая дрожащее пламя нескольких масляных ламп на бронзовых треножниках. Воздух здесь был особенным. В нем отчетливо, концентрированно мешались запахи дорогого миртового масла, горького очищающего натра и… граната. Того самого терпкого аромата, который принадлежал ему. Он пропитал каждый дюйм льняных занавесей. В глубине покоев, за полупрозрачным пологом из тончайшего виссона, угадывались контуры огромного ложа, устланного шелковыми тканями. Эва застыла. Осознание ударило ее так резко и сильно, что у нее подкосились колени. Огромное ложе. Личные покои. Чистая вода, льняное платье и приказ привести себя в порядок. Ее привели сюда не для допроса. И не для казни. Наложница. Бесправная вещь, которую убийца ее брата забирал в свое полное, безраздельное владение. Человек, хладнокровно уничтоживший Исмана, теперь делал ее невольницей собственной постели. Ее не убили из жалости — Амен придумал самый изощренный, самый страшный способ сломать ее дух. Он хотел, чтобы она каждую ночь засыпала и просыпалась рядом с его ледяными глазами, выплачивая цену за свое право дышать собственной гордостью. — Нет… — выдохнула Эва, чувствуя, как стены начинают медленно сжиматься, лишая ее возможности сделать вдох. Внезапно дальняя портьера, ведущая на глубокую террасу, колыхнулась от порыва речного ветра. Из полумрака соткалась высокая, монументальная фигура. Амен. Он вошел бесшумно. На нем не было тяжелых доспехов — лишь простое, безупречно белое одеяние из тонкого льна, схваченное на талии широким кожаным поясом. Его платиновые волосы, влажные после купания, были небрежно зачесаны назад. На бледном лице не отражалось ни единой эмоции. Он не взглянул на нее сразу. Прошел к столику из черного дерева, взял серебряную чашу с водой и сделал несколько неторопливых глотков. Наконец, Амен поставил чашу и медленно обернулся. Его ледяной взор опустился на Эву. Он долго, невыносимо долго разглядывал ее грязные, израненным ступни, жесткие складки платья и, наконец, остановился на ее голове. Он чуть прищурился, изучая неровные, короткие колтуны темных волос, которые теперь небрежно украшали, когда-то роскошные волосы. — Значит, умылась, — негромко произнес он. Его глубокий, низкий голос заставил воздух в покоях завибрировать. — И даже исполнила приказ управляющего. Эва сделала глубокий вдох, чувствуя, как внутри, сквозь леденящий ужас новой реальности, начинает прорастать свирепая, дикая ярость. Она вздернула подбородок, глядя прямо в его ледяные глаза: — Зачем я здесь, эпистат? Твой слуга скрыл от меня твою волю. Но я вижу это ложе. Ты хочешь видеть меня рабыней в своих покоях? После того, как ты… после того, как ты убил его?! Амен сделал несколько шагов навстречу. Он двигался медленно, но его огромная фигура росла перед ней, заслоняя свет ламп. Когда между ними осталось всего два шага, он остановился. — Ты будешь жить здесь, Эвтида, — вкрадчиво, почти шепотом произнес он, и в его голосе прорезались стальные ноты. — Каждую ночь ты будешь видеть эти стены. Ты будешь подавать мне вино, будешь убирать эти покои и разделять мое пространство в качестве наложницы. Эва почувствовала, как слезы ярости подступают к глазам, скатываясь по обгорелой коже лица. — Я буду помнить, господин, — тихо, со скрытым ядом ответила она, намеренно выделив последнее слово. — Я буду помнить всё. Каждую каплю его крови. И пускай моя кара будет долгой. Но помни: раненый зверь, запертый в одной комнате со своим охотником, рано или поздно находит способ перегрызть ему горло. Амен молчал несколько секунд, всматриваясь в ее обсидиановые глаза, в которых сейчас горел чистый, неразбавленный огонь ненависти. Охотник внутри него видел, что ее дух еще не сломлен. А значит, их игра только начиналась. — Попробуй, — тихо отозвался он, отступая на шаг и поворачиваясь к ней спиной. — А теперь раздевайся.