Chapter 9

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!

Сцены данной главы содержат отражение истинной природы демона со всеми вытекающими. Её содержание может оказаться чересчур жестоким и неприемлемым для восприятия, потому прочтение оставлено на выбор читателя. Рейтинг текста обозначен соответствующим, но считаю своим долгом предупредить заранее. Подходите к прочтению, коли Вы решились, осознанно и осторожно!

***

      Ночь распускалась темнотой за окнами, в которой то пропадал, то разгорался свет луны, пронизывающий стёкла острым серебряным отблеском и ложащийся в пространство блестящим клинком. Рассвет ещё не добрался до взгляда мужчины, обращённого в окно особняка и выражающего сосредоточенность на периметре, что выстроил демон вокруг дома несколько минут спустя после их прибытия. Чтобы ни один намёк их присутствия не был виден никому за пределами дома, хотя работа Гекаты проходила почти камерно, но Маркиз ощущал тонкие эманации вокруг себя только потому, что девушка не скрывалась от него и доверяла. Воздух шёл рябью, и верный своему решению Андрас о том, чтобы не дать пропасть её усилиям, не мог допустить даже возможности вмешательства в таинство магии Советника.       Селина не отходила от постели Клодии с самого первого момента. Так и сидела на краю кровати. При этом её неподвижность была обманчива, ибо за застывшей формой скрывалась титаническая, невидимая глазу работа. Куда более щепетильная, чем ещё недавно в больничной палате. Положив руки на лоб и грудь женщины, Геката видела не тело, а тонкие, почти неразличимые, дрожащие, как паутинка под утренней росой, струны души. Те под направляющей, но не гнетущей волей валькирии постепенно и медленно врастали в новую плоть, обвивая кости и пронизывая мышцы. Срастаясь с каждым нервом и клеткой тела. Сам процесс должен быть выстроен филигранно, без малейшего признака торопливости или неточности. Оттого девушка была настолько сосредоточена на невидимых материях, что никак не ощущала себя в реальности. Иногда, когда струна не слушалась или трепетала особенно неуверенно, лицо Селины замирало и напоминало больше посмертную маску, а имитация дыхания и вовсе прекращалась. Лишь едва заметное, пульсирующее в такт биению сердца уже графини мерцание фиолетового света на кончиках пальцев говорило единственному свидетелю о том, что Геката находится в процессе.       Маркиз, чья натура выпестована веками перфекционизма и приверженностью к эстетике в любом деле, не терпел небрежности в мелочах. Потому изо дня в день со свойственной ему педантичностью приносил кофе, чтобы создать хотя бы привычный для Селины антураж. Не смея вмешиваться в сам процесс, но с намерением показать, что её ждут. Рассчитывая, что яркий аромат любимого напитка может служить маяком в пучине метафизического измерения, куда только у Гекаты был доступ. Иногда мужчина с довольством замечал, как девушка делает глубокий вдох приготовленного им кофе, который оставлял на прикроватном столике в ожидании, что однажды она выпьет хотя бы чашку. Показывая ему, что Селина здесь и чувствует его присутствие, но пока не может прерваться. И этот безмолвный разговор был единственным, чем мог довольствоваться Себастьян, в то время как раз за разом безмолвно уносил остывшие чашки. Хотя бы так...       Ночь сменялась днём, а затем снова. В комнате царило полное бездвижие за исключением редкой поступи демона и мерцания фиолетового потока магии Советника, по-прежнему клубившегося у тела Клодии. Однако чем больше проходило времени, и каждый раз убирая очередную не тронутую кофейную пару, Михаэлис чаще на несколько минут вглядывался в обожаемое лицо, проверяя состояние, чтобы своим звериным чутьём, не имеющим ничего общего с тонкостью подобного у Селины, удостовериться, что та в порядке. Затем удалялся на некоторое время, чтобы в очередной раз проверить их новый дом, подготовить комнаты к пробуждению самой необычной гостьи. Расположить всё так, чтобы ни в чём у мадам Фантомхайв не было ни нужды, ни дискомфорта. Конечно, при необходимости он мог создать всё, что необходимо и даже более, но отчего-то он чувствовал потребность, как выразилась бы Селина, занять руки. И во время того, как мужчина буквально пальцем руки двигал кресла и диван в гостиной так, чтобы они располагались подобающим образом — достаточно близко к камину, но без того, чтобы чувствовать себя неуютно от жара, — помрачнел от собственной же мысли: миновало два дня с момента "погружения" Гекаты в душу Фантомхайв, и состояние Селины не менялось, что и успокаивало, и одновременно волновало. Его лицо оставалось непроницаемым, пока он оглядывал завершённую обстановку последней комнаты, так как спальни, библиотека, кабинет, малая и большая столовые, другие гостевые комнаты уже были готовы.       Однако после идя по коридору первого этажа в сторону кухни за очередной порцией кофе для девушки, в его выражении проскальзывал отголосок внутренних мыслей, которые наедине позволял себе, чтобы не мешать Селине. Они пестрели множеством: от той, как понять, идёт ли задуманное Гекатой своим чередом, ведь в первые сутки её напряжение для него было более чем очевидным, давая подсказку, что трудности имели место, но теперь подобных следов ни в фигуре, ни в лице не наблюдалось, до самой прозаичной — о времени. Девушка ещё в больнице говорила о нескольких днях, что не давало ничего, кроме как Селина сама не знает, вернее, она не бралась прогнозировать, фактически давая понять: "врастание" требует не только усилий и терпения, но и немалой сосредоточенности. И основная мысль, которая постепенно начинала затмевать более незначительные: существует ли опасность для самой девушки.       Михаэлис понимал не просто важность, а судьбоносность успеха для Гекаты в том, что она делала, как и то, что Селина никогда не шла на компромисс, когда дело касалось тех, кто ей дорог. Эта черта девушки являлась довольно раздражительной для сверхэгоистичного существа, коим и являлся Высший демон не просто по причине того, что её отверженность в отношении других порой сводила ему челюсть, а, скорее, потому, что она может даже потерять связь с реальностью, погрузившись в работу слишком рьяно. Заваривая кофе, Себастьян рассуждал про себя о грани, за которую он не должен пустить Селину, если она слишком увлечётся в попытке избежать ошибки или неточности. Конечно, разумом он понимал, что Советник — сильное создание, владеющее своей силой со всей виртуозностью любого могущественного в мирах существа, и вернётся к нему сразу, как только будет уверена, что процесс завершён с нужным ей результатом. Но как признанный в Бааторе стратег, Великий Полководец никогда не списывал со счетов разные сценарии, и он должен быть готовым вмешаться, как только почувствует в Гекате неладное. Такое решение было принято так, как и любые другие ранее — непоколебимо и уверенно, пока мужчина нёс поднос с очередной кофейной парой к спальне графини. И то заключалось в зароке самому себе: если будет хоть малейший намёк на "потерянность" девушки в струнах собственной магии, если Селина погрузится в процесс настолько, что перестанет реагировать даже на его незначительные жесты в виде неизменного кофе на столике рядом, Андрас вмешается. Не для того, чтобы прервать, а показать глубину, в которой теряет Гекату из поля своего демонического зрения. И главным проводником станет их связь, протянутая между ними не просто магией или силой договора, а куда более незримой, но, тем не менее, самой крепкой материей, которая только существует в мироздании — необходимостью друг в друге. Потому пока что демон не пытался заговорить с девушкой ни ментально, ни тем более вслух. Не отвлекал лишним движением, передвигаясь по спальне невидимой и неуловимой тенью. Не издавал ни единого шороха или звона, пока кофейная чашка перекочёвывала с подноса на прикроватную тумбу рядом с Селиной. Ни один жест, казалось, не мог потревожить даже воздуха. Насколько уже мог ознакомиться с тонкой магией вверенной ему души, инстинктивно Маркиз понимал, что сейчас каждое слово, пусть сказанное шёпотом, или вздох могли стать помехой тончайшему таинству. Потому просто находился рядом, как безмолвный страж, аккуратно считывающий ту самую нить между двумя связанными существами: без грубости, без досужего внимания или неосторожности от малейшего касания — только "слух" и зрение, позволяющее демону видеть души каждого во всех измерениях.       Снова часы принялись сменять друг друга, как и дни, во время которых мужчина старательно подавлял показывающееся из глубин волнение за своё творение. Андрас стал чаще задерживаться рядом с Селиной, не отходя от неё далеко и всматриваясь в профиль более пристально, чем ранее. Когда минули третьи сутки и наступила глубокая ночь четвёртого дня, а из не до конца зашторенных гардин лунный свет разрезал комнату, ложась на силуэт девушки, Маркиз понял, что нечто в её позе изменилось. Более того, уже целый день Геката никак не реагировала на его присутствие даже изменением дыхания — о вдохе кофейного аромата уже стоило забыть, поскольку давно уже подобных "реплик" от Селины не звучало. Мужчина сделал несколько шагов к сидящей на краю кровати, впервые за долгое время сократив расстояние с нескольких шагов до положения почти вплотную. Губы мужчины сжались, тогда как глаза полыхнули алым заревом в темноте комнаты, высвечивая красивый профиль девушки из мрачных покоев. Этот пылающий взор осматривал каждую чёрточку, переходя на анфас, и видя, как лицо стало не сосредоточенным, как раньше, а будто отрешённым. Для мужчины, знавшего и обожающего этот лик, даже незначительная метаморфоза подобного рода была не просто заметной — кричащей о состоянии. Решив проверить свою догадку, Себастьян прикрыл глаза и не задействуя магии, а просто слушая, приник к их связи, которая, хоть и безмолвствовала всё это время, сейчас начала подрагивать. Почти неуловимо и едва ощутимо, но Андрас почувствовал это дребезжание, как настойчивый импульс натяжения. Демон мгновенно распахнул горящие глаза и на сей раз с величайшей осторожностью прикоснулся кончиками пальцев к оголённому плечу, кожа на котором оказалась прохладнее, чем обычно, а под ней чувствовалось напряжение мышц. Маркиз окончательно уверился в своих тревожных наблюдениях: Селина слишком "утонула", почти потеряв грань между своей сущностью и той, что плела. Сопоставив то, что видит, с состоянием Гекаты через их связь впервые за всё время Андрас, верный своему же завету, склонился ближе к девушке, уже менее учтиво в сравнении с тем состоянием тени, что олицетворял собой все эти дни, давая ей почувствовать своё присутствие во всей полноте.       — Селина, ты слышишь меня? — и его слова больше походили на шорох, как осторожный тёплый выдох в висок, а интонация отдавала бархатной настойчивостью. — Тебе нужно прерваться на несколько минут.       Вопреки ожиданиям, Геката не ответила. Даже мускул не дрогнул на лице, а мерцание на кончиках пальцев продолжало плавно переливаться в темноте. Когда же никакой реакции не последовало, Андрас стал буквально препарировать алым пламенным взором сидящую, отчётливо замечая, как лелеемая им душа сжата в тиски контроля и уникальной магии, которая направлена исключительно на ту, что лежала в постели, не чувствуя за пределами ничего. Проследил взором, как напряжена спина под тканью облегающей чёрной майки, а кончики пальцев, если присмотреться тщательнее, почти неуловимо и периодически сводит от прилагаемых усилий. Андрас понял, что Селина отдалась магии без остатка, позабыв о себе и необходимости контроля своего состояния. И хоть мужчина понимал, что она позволяла себе подобную беспечность не только, не только потому что рядом был Великий Полководец, который не допустил бы сейчас никого рядом не то, чтобы в доме, а на несколько кварталов вокруг, посчитал, что так не может продолжаться, а потому что не умела иначе. Она остерегалась упустить хоть одну струну вернувшейся души, отвлечься, совершить неосторожное действие, что при всём её умении казалось Андрасу и без того невозможным — мастерство Селины на поприще магии было неоспоримым для него. Маркиз понимал мотивы Гекаты более, чем ясно, но состояние нити их связи вынуждало действовать.       — Душа, — снова позвал Себастьян, намеренно напустив в тон нотки приказа, хоть по-прежнему звучащие бархатно. — Возвращайся.       Снова не видя никакой реакции на собственный голос, Андрас на миг прикрыл глаза и осторожно, словно от любого касания их выстраданная нить связи может лопнуть, послал не слова, а тёплую рассчитанную волну, идущую из собственной демонической сути. Он снова посмотрел на девушку, пристально наблюдая, как неуловимо двинулись её плечи. Ресницы наконец дрогнули, а веки тяжело поднялись, являя ему отсвет подлинной сути Гекаты: изумрудная бездна пылала в обрамлении его пламени, рассечённая вертикальным кошачьим зрачком — взгляд, который всегда волновал его ненасытное нутро, сейчас был отсутствующим. Но постепенно начинал проясняться. Сама суть выныривала из глубин этого неописуемого экзотического океана колдовских омутов. Демон видел, как медленно, но, тем не менее, Селина возвращается к нему, будто преодолевая несметное сопротивление самой мирской материи. Наконец, их глаза встретились, но Геката не видела его, постепенно фокусируя своё внимание на мужчине, который более не торопил и ждал. Впервые за несколько дней видя её взгляд и рассматривая его, как величайшее избавление от короткого приступа тревоги.       — Тебе нужно отдохнуть, — прошептал мужчина, когда взор, направленный на него, приобрёл оттенок осмысленности, и девушка несколько раз через силу моргнула. — Твоя настойчивость имеет свои пределы, и я не позволю тебе переступать их.       — Нужно ещё немного времени, — так же тихо, с надрывом в горле, которое казалось напрочь отучилось воспроизводить какие-либо звуки, на что мужчина на миг сжал губы и не глядя потянулся к стоящей на столике чашке, обнял ту изящными пальцами и осторожно, но настойчиво поднёс к губам Гекаты, снова видя тот самый вдох, означающий, что Селина вынырнула в реальность.       — Выпей, — снова в тон пробрались властные ноты, которые всегда присутствовали, когда Себастьян видел безрассудство Гекаты, и стремился его охладить. — Время нужно не только ей, — продолжал он, аккуратно наклоняя ёмкость, давая девушке сделать маленький глоток, одновременно не допуская, чтобы Селина прервала его на полуслове: он видел по прояснившимся глазам, что та уже приготовилась перебить его. — Если не восстановишься, — снова наклоняя чашку для глотка. — не сможешь помочь, когда понадобится.       Та устало, скорее по привычке, заведённой за долгие годы их сложной, полной пикировок и взаимных проверок связи, усмехнулась его аргументу, сформулированному с той безупречной, не оставляющей лазеек логикой Высшего. Взяла чашку обеими руками, которые едва заметно дрожали, и сделала глоток уже самостоятельно. Кофе оказался обжигающе горячим и вопреки обыкновению чёрным, однако таким, какой нужен сейчас её измученному, истосковавшемуся по земным ощущениям телу, без мягкости молока и сладости сахара. Жидкость растекалась по гортани, опаляя пищевод, возвращая в реальность и прогоняя остатки транса.       — Спасибо, — поблагодарила она, ставя опустевшую чашку на прикроватную тумбочку, и звук фарфора, коснувшегося дерева, прозвучал неожиданно громко в сравнении со ставшей почти вакуумной тишиной спальни. — Прости, — и повернулась к мужчине, продолжающего смотреть на неё испытующе. — Но ещё рано. Струны пока не закрепились.       — Достаточно, — мужчина чуть повёл носом и коротко взглянул на Клодию. — Душа на месте.       — Да, но не прижилась до конца, — настаивала девушка, хотя слабый голос никак не вязался в твёрдостью взгляда, схлестнувшегося в схватке с демоническим. — Я не могу, понимаешь? — несмотря на просительные интонации в голосе звучала настойчивость. — Если что-то пойдёт не так...       — Тогда я останусь с ней на это время, — тихо, но безоговорочно, а алый взгляд, устремлённый на девушку, оставался твёрд и непоколебим. — Ты должна отдохнуть, душа, — и видя зарождающийся протест снова. — Ты была... — мужчина указал подбородком на женщину в кровати. — там почти четыре дня. — и видя приподнявшиеся брови девушки от его слов: Селина и подумать не могла, что минуло уже столько времени.       — Четыре... — Геката обескураженно посмотрела на Клодию, но демон не отступал.       — Обещаю разбудить тебя, если что-то изменится даже на уровне её дыхания, — и Селина, только сейчас постепенно осознающая, насколько погрузилась в свою магию, задержала на нём взгляд.       — Твоя взяла, — слабо, почти беззвучно кивнула та, принимая слова мужчины. — Только... — и мягко коснулась его руки. — Пожалуйста, через час, или раньше, если её пульс станет нитевидным, или хоть что-то...       — Через два, — уверенно и ровно перебил он, не позволяя ей закончить фразу, и сжал изящную ладонь в своей с непререкаемым, не терпящим возражений видом Великого Полководца, кто веками командовал Легионами. — И ни минутой раньше.       — Два, — выдохнула Геката с уставшей улыбкой девушка, не находя в себе сил на протест, который в любое другое время был бы неизбежен. — Принято, наверное.       — Душа, — и широкая ладонь легла на девичье лицо, обращая всё внимание на себя. — Позволь себе восстановиться. Я буду здесь. — и Селина смотрела в уверенные алые омуты, где тенью прослеживалось недавнее волнение, и понимала, что демон прав и не пустит ничего на самотёк.       — Хорошо, я... — девушка коротко сжала губы, покоряясь даже не его воле, а виденью ситуации: Геката знала, что Маркиз не нарушит обещания, видела в направленном на неё взоре, о чём он говорил, и понимала, что так и будет в случае, если изменения будут иметь место, он незамедлительно...       — Не думай ни о чём, — прервал её мысль Андрас, оглаживая кончиками пальцев бледный лик, и тише продолжил. — Далее моя очередь, — и после этих слов Селина действительно ощутила, как тяжесть почти четырёх суток ложится ей на плечи, будто придавливая, и одновременно ей стало легче, зная, что Себастьян сдержит слово.       Сжав мужскую ладонь, лежащую у неё на щеке, Селина с уверенной опорой, предложенной Михаэлисом, поднялась с места, чувствуя, как многодневная неподвижность всё же даёт о себе знать неохотным распрямлением тела. В том не было сопротивления, скорее как очередное доказательство правоты мужчины в том, что в самом деле слишком погрузилась в полотно души Клодии, раз даже демон заметил. Андрас уже хотел было проводить её в спальню, но Геката остановила его.       — Я дойду, — тихо сказала она, напоследок сжимая широкую ладонь демона. — Ты дал обещание.       — Разумеется, — подтвердил недавние мысли девушки Маркиз, на что она слабо кивнула и направилась к выходу из комнаты Клодии.       Мужчина не сводил с неё взгляда до тех пор, пока дверь за Гекатой не закрылась, и он вернулся к кровати, где находилась графиня, занимая наблюдательный пост в паре шагов от изножья. Андрас слышал медленные удаляющиеся шаги девушки, которые она не думала от него скрывать, вот так давая понять, что и сама выполняет его просьбу об отдыхе, а затем короткий щелчок двери противоположном крыле особняка, где располагались определённые мужчиной их покои с Селиной: дом был не то, чтобы огромным, но уютным и достаточным для того, чтобы его обитатели могли существовать не на глазах друг у друга, если хотели уединения.       — Два часа, Михаэлис, — вонзались в сосредоточенный разум не своя мысль, произнесённая тихим голосом с едва уловимой хрипотцой.       — Спи спокойно, душа, — тут же откликнулся мужчина, не сводя взгляда с Клодии и слыша сверхъчувствительным слухом короткий шорох простыней: Селина легла в кровать, как того и хотел Маркиз.       И дом затих и на физическом, и на метафизическом уровне. Ночь становилась плотнее, возвещая о скором начале рассвета. Луна окончательно скрылась за облаками, несущими тяжесть поздней осени. Себастьян сосредоточился на подопечной Гекаты, но как всегда и неизменно частью своего демонического зрения был в далёкой от этой спальне, считывая выровнявшееся сонное дыхание девушки и спокойную протяжённость связи между ними, утратившую натянутость после того, как Селина почти "провалилась" в пучину своей магии. И по мере того, как дом наполнялся покоем, во взгляд мужчины пробиралась чернильная нежность, смешанная с досадой от невозможности наблюдать спокойное лицо Гекаты, которое во сне было одним из самых изумительных зрелищ, которые имел возможность наблюдать Высший в своём существовании. Не осталось места напряжённости, только наблюдение и маячившее на краю сознания ожидание, соседствующее с предвкушением, так как, как успел увериться Великий Полководец, ничто из шагов Селины не было просто шагом. Более того, как только душа Клодии стабилизируется, и Геката почувствует отсутствие необходимости неотступного участия не только своего, но и Себастьяна, он сделает свой ход. И под мерное дыхание женщин Андрас повернулся к окну, смотря в темноту сада, начиная выстраивать собственную партию. Она будет куда короче, чем у Гекаты, но именно она должна привести Селину к логическому финалу. К тому же, стоило учесть все детали, которые не могли и не должны были прерывать девушку в её взаимодействии с Фантомхайв. Судя по тому, что он чувствовал, встреча с Клодией обещает быть занимательной, а значит, ничто не должно их отвлекать от главной цели. Андрас не знал, насколько точен в своих оценках окажется, но как стратег мог не сомневаться в верности своих выводов. Следовательно, и ему есть над чем поразмыслить, пока его душа отдыхает и набирается сил. Ведь они оказались на пороге главного события, которое готовили, как справедливо заметила девушка, более двух недель пребывания с Де Моро, и упустить достигнутый результат не могли себе позволить ни Геката, ни, тем более, Великий Маркиз.

***

      Дни текли наполненные почти осязаемой, напряжённой тишиной, которая предшествует развязке. Селина, восстановив силы — в ту ночь, когда Маркиз отправил Гекату отдыхать, ничего не произошло, и девушка смогла достаточно восстановиться, проспав чуть больше, чем планировалось обоими и чем не могла не вызвать удовлетворённую улыбку демона, когда вошла в спальню к Клодии и сразу приступила к работе с куда более свежими силами и чашкой неизменного кофе, которому отдала дополнительные несколько минут рассветного покоя. Андрас же, неизменно остававшийся безмолвной тенью, стражем и свидетелем, так же находился рядом, неотлучно наблюдая за графиней, чьё тело, укрытое до подбородка тонким одеялом, становилось ареной для таинства, недоступного даже высшим силам подлунных. Клодия медленно, но верно встраивалась в новое тело. Такой выверенный процесс нельзя было ускорить, а только поддерживать, направлять и оберегать от срывов.       Так и происходило. Более Андрас не наблюдал в Гекате напряжённости, а скорее деловую сосредоточенность. Селина отвлекалась, порой просто смотря на Клодию, просматривая невидимую материю на предмет слабых мест, и снова приступала к работе. Однако с каждым оборотом стрелок на каминных часах девушка видела динамику: дыхание становилось глубже и полнее. Будто само тело продолжило процесс, начатый в больнице, стало оживать, включая все вегетативные функции и неизменные инстинкты к самосохранению. А ритму пульса мог позавидовать даже самый придирчивый кардиолог. Фантомхайв, находясь в теле двадцатичетырёхлетней наследницы её крови, выглядела, конечно, моложе, чем в те времена, когда её жизнь оборвалась от пули наёмника в тридцать шесть. И Селина уже могла строить предположения, исключительно для себя, чтобы попытаться выстроить возможные варианты исхода, среди которых неизменно присутствовало одно — наличие вопросов со стороны Клодии. Глава рода, называемая при жизни "королевой в тени короны", не могла быть просто смиренной вернувшейся душой. Даже видимо изменившиеся черты лица, которые были мягче у Элен, заострились у Её Светлости и говорили о характере. Значит, Геката должна быть готова к любым вопросам.       Селина досконально помнила первый "разговор" с душой, который был без слов, а на уровне материй, но уже тогда понимала: силы этой женщины, возлюбленной её родного жнеца, достаточны, чтобы пройти этот путь заново. Более того, её фамильная сталь и порода, как справедливо отметил Андрас ещё в больничной палате, являлись ключом к тому, что она выдержит. И Геката была не вправе её подвести или дать усомниться и в своём возвращении, и в самом Советнике. Только не теперь, когда был проделан немалый путь, начавшийся с поиска души, оказавшейся почившей Де Моро. Селина не могла и не имела права обесценить вклад Элен в то, о чём, по сути, понятия не имела, но стала самым главным звеном в цепи возвращения своей предшественницы.              Геката помнила, как видела в Долине в отсветах глубины озера женщину, удивительно схожую с юношей, кого стремилась оберегать, будучи жницей: те же иссиня-чёрные волосы, глаза оттенка небесной стали, но с отчётливыми карими прожилками, аристократически выверенные черты лица, в которых при всей миловидности прослеживалась несгибаемая воля главы рода. Она не знала о ней до Мари, вернее, в скупых упоминаниях Легендарного Геката просто узнала о её существовании и не более. Жница никогда не спрашивала и не стремилась теребить рану Кревена. Но сейчас была возможность узнать, осторожно, с преклонением перед тайнами родного ей жнеца. Не ради праздного любопытства, а потому что... тень в его взгляде была для неё порезом на собственной сути, ведь Адриан для неё никогда не был просто спутником.       И у этой тени было имя — Её Светлость графиня Клодия Фантомхайв. Мать двоих детей и супруга, которая после кончины мужа заняла своё место в теневом мире. И это событие было окрашено не только ответственностью, но встречей, изменившей сам ход её жизни. Именно смерть Эдварда Фантомхайв, который найдёт своё отражение в имени наследника через поколение в лице сына дочери Клодии, Фрэнсис, тёти Сиэля, стала поворотной, ради чего Селина и приняла решение исправить то, что было допущено вражеской пулей в молодую грудь графини в расцвете своих сил. Именно в момент смерти графа в расцвете сил пришёл Адриан, чтобы забрать его воспоминания, и встретил женщину, которая стала для него всем.       Советник смотрела в осколки и видела, как Кревен раз за разом приходил к молодой вдове, их совместные вечера, которые со временем перетекли в ночи. Как жнец находил то, что не могла дать ему Геката — истинный покой. Девушка не углублялась в детали — даже сам факт того, что она видит отрывочно уже заставляло её сердце сжиматься: она нарушала свои собственные заветы о личностном пространстве. И делала себе уступку, не вдаваясь в подробности их жизни, смотря только на Кревена в те моменты, которые не были интимными. Считывая всё по его лицу, обращённому на смертную графиню, только из обрывков струны давно минувших лет. Как вспышки, которые говорили ей достаточно, чтобы понимать: это то, что создание Дьявола желало для Адриана всем своим существом — счастье. Они были вместе, тайно ото всех — Легендарный по причине того, что жнец, и Клодия — смертная дама высшего света, — но Селина видела дрожь перед неизбежностью во взоре Кревена: он понимал конечность. Геката не знала, смотрел ли он в судьбу той, которую полюбил, осмелился ли или хотел ли узнать, но видела разрастающуюся печаль, когда тот смотрел на женщину своей вечности, когда Её Светлость не смотрела на него. И этот взор ранил девушку так, что она только уверялась в своём намерении: вернуть, уничтожить эту боль в родных глазах, развеять страдания того, кто был с ней с самого начала её пути.       Селина помнила, как выходила на берег. Как струны мироздания отпускали её из своего измерения, но тело дрожало после увиденного конца: перед распахнутым взором Гекаты стояли салатово-жёлтые глаза Кревена, своими руками забравшего душу и воспоминания той, кто стала для него всем. Его взгляд настолько глубоко вонзился в неё, что всё нутро сжималось, чувствуя не просто боль потери — боль от того, как сам смысл всего утекает сквозь пальцы, как вода из лунного озера. Девушка упала на колени на самой кромке воды и смотрела перед собой, не видя ничего, кроме этих родных глаз, и осознавая, что даже в её смертях во всех жизнях, когда Кревен приходил за ней, чтобы забрать накопленное и сохранить, не наблюдала такой всеобъемлющей тоски и поглощающей пустоты. Где погасла мудрость, отсутствовал блеск и существовало только одно — бездна горя от величайшей потери.       Помнила, как гнев, бурлящий в самых недрах своего существа, вырывается в Долину криком, в котором отразились все века, с самого начала, когда Дьявол решил избавиться от своего войска валькирий, забрав у них всё, что они выпестовали ради его величия и победы над Небесами: плен, встреча со жнецом, перерождения, которых не должно было быть, но Геката должна была пережить их, чтобы встретиться с Создателем на равных и спасти тех, кого он пленил. Гнев перетекал в ярость от понимания: ничего из этого могло не быть, если бы не алчность и гордыня Люцифера. Не было бы боли одного жнеца, не было бы жизней, в которых перерождалась Советник Гекат, не было бы... Селина помнила скрежет собственных зубов, а горящий злобой взгляд чуть смягчился, но не утратил остроты от воспоминания последней жизни, где ей повстречался тот, кого она должна была уничтожить. Должна была возненавидеть, как отродье Дьявола, а вместо этого... Умерла ради него. Вернулась в Долину и увидела тех, кто остался там, в материальном измерении. Полыхающие глаза закрылись, и внутренняя ярость обретала форму сопротивления тому, что было ей, нет, им всем навязано. Она не станет переписывать правила, не станет бросать вызов мирозданию — это невозможно, ибо равновесие во главе всего. И Советник его восстановит. Для себя и остальных.       Последующий приказ Кире найти душу, которая оставила неизгладимый след в родном жнеце, прозвучал ровно и почти спокойно, если бы не чеканность тона обращённого не на пантеру, а вглубь себя с зароком — она не сдастся. Последняя Геката будет действовать, как было всегда: расчётливо, выверенно, просчитывая каждый шаг. И если ей суждено умереть, так сделает это на своих условиях и не ценой тех, кто был ей небезразличен.       Селина долго сидела на берегу, обняв себя руками, и смотрела на озеро, высматривая новую душу, пока Кира была в поисках. Геката тогда решила не растягивать своё возвращение, как было до этого, когда промежуток между жизнями мог простираться на несколько веков. И первый шаг уже намечен, как обещание самой себе, что ей есть за кого биться, где в ряду с остальными скоро встанет душа смертной графини.       Когда Кира вернулась вместе с найденной душой, которая ещё не успела затеряться в цепи перерождений, девушка встретила её, как самое сокровенное из того, что когда-либо имела в своих руках.       — Кто Вы?..       Селина помнила, как вопрос, заданный не ею, а ей, вогнал в дрожь нутро, так как тон, с каким мерцало полотно этой женщины, говорил сам за себя: с этой душой нельзя лукавить, и не то чтобы Геката пыталась. Наоборот, она должна была получить ответ, и от него зависело всё.       — Та, что знает Вас, Ваша Светлость, и сделает всё, чтобы Вы обрели продолжение.       — Я умерла, — и Геката содрогнулась вновь от той степени осознанности души, которая парила напротив неё в лучах Луны Долины, что меркла перед недвусмысленно чувствуемой силой почившей.       — Смерть может стать жизнью, — тихо и на уровне вибрации и без слов ответствовала Селина, не смея сокращать чувствуемую на уровне фибр дистанцию и оставаясь на почтительном расстоянии, понимая: если эта душа ответит отказом, она послушается, но отчего-то ей думалось, что отказа не последует, так как слишком много силы разливалась вокруг этой души — не физической, но духовной. — Ваше желание способно положить новое начало.       — О чём Вы?..       — Вы можете начать заново. — и полотно напротив неё замерло, перестав переливаться, и Геката поняла, что сама оцепенела в ожидании вердикта, и уточнила не для манипуляции, а чтобы обозначить возможность, разъяснить, почему та, что должна была обрести покой, потревожена. — Я не смею действовать без Вашего позволения, Ваша Светлость.       — Объяснитесь, — и Селина уверилась: то, что очевидно для неё, не может быть ясным для человека, чему не стоило и удивляться — не каждого после смерти вырывают из темноты, в которой нет осознания, и начинают призывать к диалогу, и именно тогда Геката кристально поняла, что у неё никогда не было истинной смерти, каковая настигает смертного: после кончины всегда была Долина и новый поиск — никакой темноты и пустоты.       — Позвольте начать сначала, Ваша Светлость, — проговорила Селина со всей куртуазностью, что впитала в себя после жизни Мари, последней на тот момент. — Я предлагаю Вам вернуться. Снова начать жить и без Вашего решения я не вправе рассматривать...       — Вы не знаете... — Геката после этих слов надолго задумалась, осознавая, что действительно не до конца понимала, как воплотить то, что задумано, но...       — Вы правы, — Селина сглотнула и не стала скрывать своей неуверенности, но продолжила говорить. — Я никогда не возвращала из небытия никого, кроме себя.       — Себя?       — Таков был мой путь. Я не имела чести знать Вас до моей последней жизни, и о Вас упоминал... — девушка сделала паузу. — Кревен. — полотно дрогнуло совсем иначе, чем ранее, и, посчитав это за благоприятный знак, продолжила. — Он потерял Вас, Клодия, — тише и переходя на имя собеседницы. — Вы помните, — и это не было лукавством, так как она помнила тот момент слишком ярко: мокрая мостовая, кровь, растекающаяся по брусчатке, рука, держащая ладонь женщины, и взгляд обращённый друг на друга так, что ни одна смерть не затмила бы его. — И он не забудет. Адриан... — снова дрожание души Фантомхайв. — будет жить с этим столько, сколько существует сам.       — Вы знаете его... — отсутствующе, с болью, но ровно.       — Да, — подтвердила девушка и продолжила. — Я не могу предугадать, какой будет Ваша встреча и состоится ли она. Но я... — Селина на миг прикрыла глаза и на одном дыхании, будь оно ей нужно в Долине, сказала. — Не могу оставить Вас в темноте. Он выбрал Вас... своей, — и улыбка преобразила напряжённое лицо. — Есть способ не только вернуть Вас, но сделать так, чтобы смерть не была Вашим врагом. Напротив, союз с ней может даровать жизнь без конца, — Селина безбоязненно вскинула взгляд на дымку, сквозь которую проступали очертания женщины, слушающей её со всем вниманием. — Я не оставлю возможности вернуть Вас к жизни в случае Вашего согласия. И не смею настаивать в случае отказа, — Геката смотрела прямо и неотвратимо. — Я не требую ответа сейчас, в Вашем распоряжении...       — Вы говорите о невозможном.       — Прошу простить, Ваша Светлость, — и Селина не стала скрывать короткого движения уголков губ в улыбке. — Но понятие чести существует не только среди людей. В отличие от гибели, которая не считается с ней, а приходит без нашего участия.       — Похоже... Вы знаете, о чём говорите, — поняла графиня.       — Слишком хорошо, Клодия, — и Геката на миг прикрыла глаза, тогда как выражение лица оставило всякий намёк на улыбку. — Имела... возможность убедиться в этом неоднократно.       — Тогда почему Вы не уверены в исходе? — и тут девушка взглянула на визави в немом восхищении: эта душа воистину стоила того, кто носил звание Легендарного жнеца.       — Я не уверена во времени, которое мне понадобится, — не обдумывая, а сразу выпалила Селина, окончательно убеждаясь: теперь точно нет пути назад, она сможет исправить то, что оборвала пуля наёмника, ей хватит сил, только если... нет, сначала Дьявол, а потом, у неё будет целая жизнь, чтобы воплотить задуманное, и Клодия — ещё один аргумент в пользу того, чтобы выстоять против Люцифера, но... сколько среди них переменных, среди которых могут оказаться те, что не были в уравнении изначально, а значит, подготовка должна быть иной, как и сама жизнь.       — У Вас есть имя? — Геката хотела продолжить, но этот вопрос, сказанный прямо и без обиняков, не позволял не дать ответ.       — Меня зовут Селина, Ваша Светлость.       — Селина... — на выдохе, если бы он был возможен у той, чьё тело к тому моменту уже истлело в земле. — Делайте, что должны, Селина, — и девушка замерла, слыша не просто слова, а то, что крылось за ними: свою борьбу, тянущуюся уже почти двадцать столетий, сталь, держащую род валькирий даже в смерти, отголосок природы, которая не была человеческой, но являлась предтечей всему, что задумала Геката после ран Леватейна, полученного от Дьявола, и все жизни, что вели её к моменту, когда начнётся финальная битва.       — Как каждый из нас, — только и смогла сказать девушка, и теперь её голос звучал не менее ровно и решительно, как и Её Светлости.       Взмах руки, и Геката закрыла в Долине уникальную душу, выстроив вокруг неё полог мягкости покоя и безмятежности. С клятвой самой себе, что однажды вернёт её. Найдёт силы, преодолеет то, что ей уготовлено. Теперь у неё появилось ещё меньше поводов отступать. Селина не знала, справится ли с Люцифером, сможет ли спасти сестёр, но знала одно точно, смотря на гладь озера в свете Луны: она сделает всё, чтобы попытаться. Она должна найти душу для возвращения в сроки, которые ещё никогда не были столь короткими. Если нужно — воспользуется всеми силами, которые встретятся на её пути. Пусть даже Маркиз...       И при этой мысли её глаза закрылись, а за веками стояло лицо дворецкого с чернильным росчерком на щеке, сменившееся образом кладбищенского сумрака с силуэтом у могильного камня. Она долго пыталась понять саму себя, почему дотронулась до той реальности, почему, увидев его... потерянность и непонимание, коснулась демона, сказав заветные слова. И помнила, как неоднократно чертыхалась про себя — наследие смертности, — что вообще позволяет думать о нём в таком ключе. Нет, что бы ни было, она должна дойти до цели, которая вызревала два тысячелетия. Обязана по любым законам, писанным и неписанным. Значит, в первую очередь — достойная возвращения душа, где всё сойдётся воедино. Где она будет в силе встретить своё возвращение.       Взгляд цвета экзотического океана распахнулся в решительности и целеустремлённости. Снова перед глазами простиралась гладь озера, посеребрённая светом огромного диска Луны, висящего в звёздном небе. И только короткое дуновение ветра, которого здесь никогда не бывало, доложило хозяйке измерения: душа Фантомхайв скрыта от мироздания в этом мире, принадлежащим той, кто не хотела менять порядок, но решила подчинить его своей воле. Селина медленно и плавно опустилась на берег, давая неизменному здесь длинному платью, сотканному из лёгкой тёмной ткани, струящейся в пол, окружить её фигуру. Юбка, утратив притяжение, распахнулась от притянутых к груди длинных сильных ног, обнажая бёдра. Девушка сложила руки на коленях и смотрела на поверхность воды, отражающую течение времени в мире людей и жизни не только свои, но и тех, кого она оставила за пределами. Она видела Кревена, живущего сквозь эпохи, и тех, кто стали для неё не простыми встречными, а теми, ради кого она могла отдать жизнь. Демона и мальчика в ожидании конца. Существа, которого Геката назвала необходимым, и человека, покорившего неземное создание своей стойкостью. Она вернётся, как и обещала, но не могла предположить, что эти самые встречные станут для неё таким же началом, как и она обещала стать для Клодии.       Впереди была битва, и Геката ждала её, высматривая очередную душу для окончательного возвращения. Она не пыталась смотреть в будущее, зная, что любая вероятность может победить, но её задача сделать всё, чтобы именно эта победоносная струна стала её. Где сойдётся не только желание покончить с Создателем, но и воссоединится с тем, кто станет для неё впоследствии истинным Творцом, и с тем, кто сопровождал её все эти века. Как и другой, судьба которого вернула жнице уверенность, что ничего не предрешено. Так шли годы, складываясь в десятилетия, а затем в более чем век: столетие сменилось и помчалось по миру с такой скоростью, что Селина чувствовала отголосок головокружения, которое ей было знакомо по человеческим жизням. Войны за войнами, несущийся вперёд прогресс, способный спасти и уничтожить мир, изменение самого облика смертного измерения, в котором должна была пребывать душа, способная вместить в себя дьявольское создание, стремящееся сбросить накинутые на неё оковы. И таковая нашлась на рубеже смены двух веков. Но Долина на сей раз не была пустой: в самых недрах, затерянных в лесах, теперь пребывала душа, согласившаяся ждать ту, что направилась на очередной виток перерождения. Такого, что изменит всё.       Эти воспоминания пронеслись перед закрытым взором столь же мимолётно, как веки распахнулись, являя ясный взгляд единственно выжившей Гекаты. Её глаза, смотрящие на Клодию, горели отсветом вложенной в неё силы, расчерченной вертикальным зрачком, и в них истаивали те воспоминания о первом разговоре на уровне самих душ. Селина знала, Фантомхайв вспомнит о нём, поскольку ту струну вплела с той же тщательностью, что и все остальные, относящиеся к памяти. Её рука, лежавшая на лбу графини, медленно, почти невесомо, соскользнула ниже и присоединилась ко второй на ладони Клодии, ищущая кожей биение самой, настоящей жизни. И с каждым ударом пульса те сомнения, которым минуло почти сотня лет, истлевали, оставляя за собой ощущение реальности: тепла тела, дыхания, ударов здорового сердца. И всё ради того, которого не было здесь, и который даже не предполагал, что подобное способно быть воплощено в реальность той, которую он с первой встречи называл "родной".       — Что случилось? — пришла мысль, которая не относилась к своей, и Селина опустила плечи: тот, кого она тогда рассматривала как подспорье и который стал её Создателем, был рядом, как и обещал — видимо, заметил перемену и не мог не отреагировать.       — Ничего, — ответствовала Геката, не сразу распознав в тоне ровность, которая обычно маскировала неспокойствие Маркиза. — Сейчас она здесь окончательно. Осталось несколько штрихов.       — Ты знаешь, я не о ней.       — Просто... воспоминания, — шёпотом даже в мыслях.       — Они в прошлом, душа, — Селина не посмотрела на него, но её глаза медленно закрылись, а плечи опустились от тона, каковой всегда действовал на неё отрезвляюще, возвращая ясность в разум.       — Только теперь прошлое стало новым настоящим.       Мужчина на этот раз не ответил, но девушка почувствовала, как нечто в комнате меняется. Сам воздух стал более разряженным, став тем, чем и должен быть — средством для дыхания. Селина не слышала шагов — их не было. Не чувствовала движений — они отсутствовали. Что говорило об одном: Андрас остался на месте, но его сосредоточенность отступила, оставив больше пространства. И Геката понимала, что демон не оставил свой пост, но стал спокойнее. Как эхо тех памятных картин Долины, которые ещё недавно всплыли из глубин, как напоминание, насколько вероятности могут быть непредсказуемы в своём воплощении.

***

      Дни текли один за одним. Сутки сменяли друг друга, приближая начало декабря, посылая всё больше дождей, будто сам Лондон решил вторгнуться в Париж хотя бы своей погодой. Тишину спальни графини то и дело оглашала дробь капель о стекло и карнизы, или навевала полусумрак даже в разгар дня. Селина стояла у окна, смотря на стекающие дорожки воды по прозрачной поверхности, про себя иронизируя — не она была тому виной, хотя умела приказывать небесной воде изливаться на землю. Будто сама природа приветствовала скорое возвращение той, что умерла сто пятьдесят лет назад. Рождённая в тысяча восемьсот тридцатом году графиня, потерявшая мужа в тысяча восемьсот пятьдесят девятом, и исчезнувшая из этого мира, когда её дочери было двенадцать, а Винсенту — пятнадцать, была на пороге возвращения. Струны души почти не требовали её присутствия рядом, но Селина продолжала оставаться в спальне графини, иногда всё же замечая некоторую натянутость нитей, чтобы дать им возможность протянуться без препятствий. Андрас же, верный своим представлениям о необходимом, находился неотступно в случае, если нужно было его участие или дать Селине выдохнуть в короткие передышки, когда она выходила в подготовленный демоном сад, полный позднего цвета и красок осени. И тогда Селина позволяла себе минуты тишины и покоя, вдыхая и выдыхая дым сигарет, наблюдая, как тонкая струя дыма теряется на фоне ставшего зимним неба. Но по возвращении никогда нельзя было обнаружить на ней постороннего запаха — Геката соблюдала чистоту спальни от любых нежелательных для смертной проявлений.       Так и тянулись эти дни, пока на исходе пятого дня Селина, сидящая в кресле у кровати в объятии теней, источник которого находился тут же, не ощутила импульс. Сначала короткий, почти не ощутимый ни для кого, кроме неё, а затем, когда Геката уже поднялась с кресла, лежащая в постели втянула воздух увереннее, давая лёгким раскрыться в полную силу. Девушка прошла к кровати, слыша, как пульс графини планомерно учащается, как у человека, который возвращается из сна. Её лёгкая неслышная поступь не могла потревожить пробуждение даже тогда, когда опустилась на край широкой кровати, прикипев взглядом к лицу Клодии. Она видела каждое сокращение мышц лица, которое сопровождало очнувшееся из забытья сознание, и готовилась к любому развитию событий. Селина смотрела, как губы женщины медленно размыкаются, впуская в себя больше кислорода. Как веки дрогнули, но пока не открылись, только намекнув на движение. Как ноздри втянули в себя воздух, а грудная клетка приподнялась при этом вздохе. Кончики пальцев неуловимо, но явно для Гекаты двинулись в неопределённом движении, то ли сжаться, то ли распрямиться. И тут веки снова пришли в движение уже более уверенно, на миг сжавшись и сделав попытку раскрыться. Девушка сидели недвижимо, наблюдая все эти метаморфозы, считывая помимо видимых признаков саму ткань души, которая расправлялась медленно, осторожно, но неумолимо, в очередной раз подтверждая свою несгибаемую природу. Её глаза считывали любое движение или изменение, а собственная рука легла рядом с ладонью Клодии, готовая в любой момент протянуться для помощи или успокоения.       Ни того, ни другого не понадобилось, когда глаза, недавно принадлежащие Элен, но ставшие будто глубже, на миг распахнулись и тут же закрылись, словно это усилие стоило всех ресурсов только что пробудившегося организма. Однако через несколько мгновений веки снова пришли в движение, уже не пытаясь раскрыться сразу, а постепенно увеличивая амплитуду моргания, а за ними взгляд, ещё по понятным причинам расфокусированный, метался в поисках опоры, за что бы зацепиться. И за этими пока судорожными манипуляциями Селина отметила, что взгляд, который был ей знаком в каждом оттенке, был иным — более насыщенным, как северное море, но в них уже просвечивало стремление преодолеть естественную слабость и начать видеть.       Поглощённая наблюдением Селина не замечала, как страж этой комнаты сошёл с места, призраком возникая из теней. Его шаги не были слышны, но Геката чувствовала само изменение пространства, которое расступалось перед продвижением Маркиза в их сторону. Всё её внимание было приковано к графине, степенно выплывающей из самой смерти в истинную, теперь уже неотвратимую жизнь. И девушка склонилась к ней, не близко, но достаточно, чтобы считывать не только видимые изменения, но и саму ткань души, которая начинала переливаться в такт дыханию и биению сердца, который постепенно синхронизировался с обоими. Одно усилие, другое, и вот уже глаза с отблеском стального блеска с глубиной, которой не было во взоре смертной, смотрят в высокий потолок, на котором в полумраке виделись очертания изысканной лепнины. Женщина медленно моргнула, будто проверяя саму способность к такому действию, а рука, лежащая рядом с ладонью Селины, чуть дрогнула. Пальцы немного сжались, как бы проверяя саму материю и основу, на которой лежала вернувшаяся. Геката приблизила свою ладонь к ней, но не коснулась, давая просто почувствовать тепло и видя, как рука Фантомхайв немного, но расслабилась. И в это время ещё пока не до конца сфокусировавшийся взгляд степенно и осторожно обращался в сторону Гекаты, явно чувствуя присутствие, которое Селина не торопилась делать слишком ясным, соблюдая деликатность момента.       — Клодия, — шёпотом глубокого голоса, чтобы не напугать, но достаточно чётко, чтобы дать услышать собственное имя и обозначить реальность.       Взгляд графини снова на мгновение скрылся за веками, а затем неторопливо открылся, изменив изначальную траекторию и обращаясь в сторону голоса. Селина видела, как мышцы лица едва дрогнули то ли в непонимании, то ли в сомнении. Затем голова слегка повернулась в сторону с заметным усилием, и Геката склонилась ниже, чтобы не заставлять Клодию делать лишних движений, которых пока следовало избегать. Глаза женщины ещё оставались мутными и рассеянными, но то, как они задержались взором на сидящей рядом выдавало внутреннюю борьбу преодолеть эту слабость, которая для Советника была закономерной и естественной, тогда как для Её Светлости, наверняка, была неприятной. И это отразилось в мимике, когда брови женщины чуть нахмурились, но мышцы, пока не привыкшие к столь сильной напряжённости, снова расслабились. Селина наконец накрыла ладонь Клодии своей, когда взгляд, устремлённый на неё, обретал узнавание. Стоило бы подивиться, насколько в обращённых на Гекату глазах плавно, но неумолимо сначала проступала растерянность, сменяясь осознанием, а затем и вовсе узнаванием.       — Вы... — сипло прошептала женщина голосом, который был не громче шороха осенних листьев, гонимых ветром по брусчатке, и каждое слово давалось ей с трудом, царапая пересохшее горло.       Женщина осеклась не только из-за невозможности нормально говорить, что было ей несвойственно, но и ещё из-за нового звука в стороне — плеск воды дополнил шум собственного ровного дыхания, отдающегося в ушах. Затем она почувствовала, как её тело чуть приподнимается без единого касания, а под спиной появляется мягкая опора, позволяющая ей занять полулежащее положение. Вместе с тем в руках девушки, которая села ближе так, что даже постель никак не прогнулась, из ниоткуда появился стакан. Всё произошло настолько стремительно и при этом без единого дискомфорта, что Клодия насторожилась не самим фактом смещения собственного тела в пространстве, а тем, как оно было осуществлено.       — Это вода, Ваша Светлость, — тем временем проговорила девушка, не меняя мягкого тона, который не причинял неудобства, а скорее давал точку опоры и прояснял рассудок. — Прошу.       Не сводя глаз со смутно знакомой особы, Фантомхайв пригубила жидкость, и с каждым размеренным и осторожным глотком, в течение которых горло заново училось столь бесхитростной манипуляции, тело наливалось не тяжестью, а приятной, вернее даже привычной лёгкостью. Восстанавливалось ощущение самоё себя. Мышцы обретали подвижность, а в разуме начинали течь мысли, пока неповоротливо, но уже отчётливо. Взгляд прояснялся и тут же вперился в девушку, которая, поняв намерение, убрала стакан от губ и отвела его в сторону. В сумраке комнаты, разбавленном только странным светом с улицы с отблеском луны, но будто бы мягче, постепенно проступали очертания, которые Фантомхайв уже могла фиксировать: силуэт с медными волосами — девушка. Женщина смотрела на неё не оценивающе, а скорее изучающе, тогда как во взоре постепенно проступал оттенок узнавания. Медные роскошные локоны отливали рыжим блеском в странных отсветах снаружи, а глаза океанской глубины, но не синие и не голубые, а скорее изумрудные, блестели не напористым, а осторожным, почти ласковым вниманием. И голос... Веки Фантомхайв распахнулись в ощущении того, что она его слышала вот только недавно. До того, как уснуть, или... Голова начинала немного кружиться от нахлынувших образов, вернее от смутного чувства дежавю. И снова ощущение прикосновения, смелее, чем до этого, но оно не казалось нарушением границ. Наоборот, только что проступившая дурнота степенно отступала, как подчиняясь нежному сжатию собственной руки, лежащей на кровати.       — Я помню... Ваш... голос, — слова давались через силу, но слабость оставалась за исключением того, что внутренняя потребность её преодолеть крепла. — После... или... до того, как я... провалилась... Вы приходили.       — Да, — и Клодия увидела, как губы девушки в полумраке улыбнулись так, что само лицо особы становилось ещё более притягательным.       — Ваше имя... — женщина смотрела на неё из своего положения, чувствуя, как чувство реальности становится всё более привычным. — Селина. Вы — Селина.       — Да, — повторила та, чуть склонив голову в элегантном приветствии. — С возвращением, Клодия, — и последние слова были сказаны не просто с вежливостью, а облегчением, которое Фантомхайв не упустила из вида.       — Вы говорили... — голос женщины креп, а мысли становились уже более упорядоченными, но их становилось много, а силы, чтобы уцепиться за них, возвращались пока медленно. — О времени, которое... Вам понадобится.       — Больше, чем хотелось бы, и меньше, чем могло бы быть, — ответствовала Геката, смотря на женщину, которая смотрела на неё прямо и со сосредоточенностью, которая стоила ей немалых усилий, но само стремление уже было показательным: перед Советником была истинная глава рода, которую даже смерть не остановила, чтобы оставаться собой.       Клодия продолжала изучать лицо красивой особы, внутреннее про себя повторяя её ответ, сопоставляя с тем разговором, который состоялся между ними... Фантомхайв понимала, что не знает, в какое время он происходил. И оттого казалось, что его не было, если бы не чёткие воспоминания, тянущиеся из недавней темноты и ощущения безбрежного покоя, который при всей своей мягкости был ей не то чтобы чужд, но слишком контрастным в сравнении с жизнью, которая... Память всё дальше и дальше углублялась в недра, из которых то и дело возникали картины того, кем она была. И как всё закончилось в один миг, сопровождённый отчётливым жаром в груди, болью и... взглядом, который встал перед глазами так явно, что на миг хотелось закрыть собственные. Однако тот миновал, сменяясь выдержкой той, кто стояла во главе теневого мира викторианской Англии, и стремлением выяснить как можно больше, пока силы снова не оставили её.       Селина смотрела на знакомое по Элен, но такое другое лицо, и видела само преображение лика Её Светлости. Как короткая растерянность усилием чистой воли сменяется цепкостью взгляда, пока измождённого, но тем не менее не дающего иллюзий, кто перед ней на самом деле. И затем вопрос, который Геката могла бы ожидать, если бы был ограниченный список вариантов. Однако девушка не обманывалась и понимала, кто перед ней.       — Вы не... — начала было Клодия, но осеклась на полуслове, не зная, как правильнее задать вопрос, кто перед ней на самом деле, ибо то, что Селина — не человек, её сознание, даже затуманенное переходом, осознавало с непоколебимой ясностью, и взгляд снова скользнул по лицу молодой особы и замер. — Вы жнец? — всё же нашлась, с чего начать, и в её голосе, несмотря на всю его слабость, прозвучала фамильная требовательность, которая не терпела неопределённости.       — Нет, — спокойно ответила девушка, смотря на графиню с мягкой улыбкой и чуть склонив голову на бок, рассматривая ту в ответ: женщина перед ней, едва вернувшаяся с того света, уже начинала анализировать, преодолевая сопротивление, которое читалось в мимике лица, и не желая поддаваться собственной, хотя временной немощности. — Я из рода Гекат, — и выдержала короткую, но весомую паузу, давая слову осесть в сознании собеседницы.       — Геката... — эхом повторила Фантомхайв, но в тоне блеснуло нечто, сродни интересу или даже любопытству, а её брови неуверенно, но явно взметнулись вверх в коротком жесте. — Вы хотите сказать, что... — женщина осеклась, пытаясь сродниться с новым знанием о той, что сидела напротив. — Богиня перекрёстков, если... если я правильно помню... как древнегреческий миф. — Клодия смотрела, как глаза сидящей напротив наполняются живым светом, в котором не было ничего, что выдавало бы потустороннее происхождение, а только тепло, однако сама энергетика вокруг Селины явственно свидетельствовала о том, что перед ней — существо иного порядка.       — Никогда не думала о себе в таком ключе, — медленно проговорила Геката, не сводя мягкого взгляда с женщины и позволив себе тихо хмыкнуть, что на миг сбило Клодию с толку, так как подобная реакция была очень человечной. — Возможно, миф — это след, происхождение которого пытались объяснить, — Селина улыбнулась. — Как бы то ни было, теперь этот перекрёсток не пуст и стал более чем реальным. — и закончила тише. — Я рада, наконец, встретить Вас на нём, Клодия.       Фантомхайв смотрела на эту девушку, не видя ни игры, ни фальши, ни показной любезности. Геката, как она сама себя назвала, не показывала признаков враждебности, которые могли бы выражаться в том числе и в попытке скрыть свои намерения. Более того, за годы при дворе Её Величества Клодия привыкла анализировать, просчитывать, будь то противник или союзник. Не говоря уже о том, что знание оппонента порой являлось синонимом самой жизни, учитывая, кем она являлась при... Женщина осекла собственные, неприятно вялотекущие рассуждения, даже мысленно не произнеся окончание мысли. Думая о том, почему вообще должна видеть в Селине врага или подозревать нечистые мотивы. Вряд ли существо её уровня будет просто так возвращать из смерти обычного человека, будь она хоть с бесчисленными регалиями. К тому же, разговор, самый первый, который состоялся непонятно когда, вновь и вновь всплывал в сознании, и там был ответ. Причём ответ на такой вопрос, который ещё недавно казался невозможным. Вернуться... Тогда эта молодая особа говорила с ней с должным уважением, но сами слова никак нельзя было соотнести с обычной светской беседой. Она вспоминала, как Селина неоднократно говорила ей о том, что решение о возвращении принадлежит только самой женщине. Причём, судя по интонации и виду Гекаты, девушка спрашивала не из собственной неуверенности — она хотела получить решение о твёрдости намерения.       — Ваше желание способно положить начало.       — Вы можете начать заново.       — Не могу оставить Вас в темноте.       — Но понятие чести существует не только среди людей. В отличие от гибели, которая не считается с ней, а приходит без нашего участия.       Все те обрывки фраз звучали в сознании без неуверенности или желания подвести к решению. Фантомхайв прожила если недолгую, но достаточно насыщенную жизнь, научившую её многому, от чтения людей до способности стратегического мышления. Но насколько всё это применимо к той, кто не являлась человеком? При этой мысли Клодия снова подняла взгляд на Селину, которая смотрела на неё спокойно и без всякого намёка на нетерпение или ожидание. Так смотрит... существо, которое не ограничено временем или волей другого. Геката не выглядела напряжённой и не демонстрировала показной расслабленности, но в её взоре Фантомхайв читала настолько редкое, а оттого остро знакомое понимание без всякого сочувствия или жалости, что все подозрения буквально истлевали, поскольку просто устали биться о барьеры из привычной для неё логики и простой женской интуиции. К тому же, Фантомхайв сталкивалась с потусторонними силами, вернее, с представителем одной из них и о котором говорила эта девушка ещё тогда. Она помнила голос Селины, когда произносила его имя — так говорят о бесконечно близком и одновременно непреодолимо далёком. Что в очередной раз подтверждало: существо перед ней не принадлежало людскому роду, но было не менее понятно, чем любой человек. Существо, которое оказалось способно на то, о чём говорило. Селина вернула её, не фигурально, а физически и духовно. Клодия ощущала себя как прежде, словно не было наёмника и пули в груди. И это, помимо несомненного могущества, говорило о Гекате гораздо больше, чем просто о той, что воскресила её из мёртвых. И это чувство собственной жизни, данной ей, порождало и иное, свойственное ей неумение отступать. Более того, было бы непроходимой глупостью подвергать сомнению неоспоримый факт: она жива, и упускать этот второй шанс, который выпадает, пожалуй, никому, было бы ещё более безрассудно и умозрительно. А значит она сделает так, чтобы эта жизнь не могла оборваться из-за случайности, поскольку само возвращение напрочь отрицало любую случайность, как и Фантомхайв никогда не дозволяла самой судьбе руководить ею.       — Вы сказали... — Фантомхайв чуть поморщилась от собственного неровного голоса и скрыла гримасу собственного неудовольствия за коротким сдержанным покашливанием. — Вы сказали, что времени понадобилось больше, чем хотелось... — и снова взгляд на Селину, в глазах которой отразилось спокойное уверенное внимание, не имеющее ничего общего с угодливостью: только выверенная отзывчивость, что опять же свидетельствовало о сдержанности Гекаты и о понимании границ даже на невербальном уровне, что не могло не находить отклик у той, которая всю жизнь пробыла в рамках этикета и понятия "хорошего тона" и "приемлемости". — Сколько... прошло времени? — спросила она тоном, в котором хоть и была слабость, но её постепенно прорезала сталь истинной благородной крови, которая, как с удовлетворением отметила девушка, ничуть не заржавела даже после полуторавекового пребывания в небытии.       Однако вопрос был не просто вопросом. Селина понимала, что за ним кроется не просто стремление к пониманию, но и за которым последует само изменение восприятия Клодии о мире, в котором оказалась. И видя, как в глазах, обращённых на неё была готовность услышать любой ответ, не со смирением, а как раз с тем, что обозначит саму основу, на которой будет строиться дальнейшая адаптация графини.       — Много для одной жизни, — мягко начала Геката, не отводя взгляда и не видя и тени страха, а лишь сосредоточенное внимание, с каким смотрят на условие задачи, прежде чем её решить, и это давало самой девушке опору, что перед ней — истинная аристократка, носящая свои регалии по сути, а не потому, что ей их даровали извне. — Если говорить точно...       — Без "если" предпочтительнее, — и то, с какой уверенностью была произнесена эта фраза, окончательно давало понимание: перед ней женщина, которую не сломила смерть.       — Сто шестьдесят лет, Ваша Светлость.       Геката, произнеся это, смотрела на женщину, которая на мгновение будто замерла. Она видела, как веки на долю секунды распахнулись, а рука в мягком хвате собственной ладони дрогнула. Затем взгляд с мелькнувшим отблеском, который нельзя было назвать иначе, чем осознание, закрылся. Из уст женщины сорвался длинный выдох, говорящий о потрясении. Селина считывала каждый удар сердца смертной и про себя невольно восхищалась: несмотря на внешние реакции, то билось в изначально уверенном ритме. Задержанное на миг дыхание возобновилось, и пульс, сбившийся буквально на долю секунды, вернулся к своему ритму. Но потом последовало то, что заставило Гекату замереть, а демона, всё время находящегося рядом в тенях, ещё недавно бывшего молчаливым стражем, участие которого пока свелось только к наблюдению и недавней подаче воды, сверкнуть алым всполохом глаз, который заметила только Селина: Клодия перевернула руку в объятии ладони девушки и сжала ту в ответ без всякой дрожи, а в чистом принятии и уверенности. Глаза графини медленно открылись и смотрели строго перед собой с такой непоколебимостью, что даже бледность лица терялась на фоне отблеска металлического блеска в глубоких омутах смертной.       — Сто шестьдесят... — прошептала Клодия одними губами, но сам смысл отразился от самого пространства с чётко читаемой горечью, в которой звучало осмысление того, что кроется за безликой цифрой, скрывающей не просто количество лет. — Значит... Винсент... Фрэнсис... — женщина не смогла закончить, так как горло перехватил спазм, и Селина видела, как дрожит её подбородок, как она из последних сил пытается сохранить достоинство, снова длинно выдохнув всё, что нельзя было озвучить, но выпустить боль осознания потери хотя бы так.       Геката чувствовала, как ладонь графини сжимает её руку крепче, и девушка ответила на этот жест своим, медленно и осторожно. Почувствовав это, Клодия перевела взгляд на лицо девушки, в котором читалось всё, что невозможно выразить словами так, чтобы они принесли утешение. И в очередной раз Фантомхайв интуитивно понимала, что Селина знает, каково терять то, что дороже всего. Они сидели друг напротив друга, не разрывая зрительного контакта, и чувствуя, что молчаливое присутствие другого гораздо надёжнее, чем любое слово или жест. Девушка не стремилась говорить об утешении и выражать соболезнования, и Клодия, ощущая это безмолвное понимание, окончательно уверялась не просто в сверхъестественной силе Гекаты, но и в её мудрости, выстраданной веками, а может и тысячелетиями.       — Похоже... Вы знаете, о чём говорите.       — Слишком хорошо, Клодия. Имела... возможность убедиться в этом неоднократно.       Боль расплывалась по телу и утекала в неведомое измерение, когда те слова Гекаты возникли в сознании целительным елеем. Клодия смотрела на неё и понимала, насколько это создание перед ней тонко чувствует не только слова, но и то, что они обозначают и как могут откликнуться в дальнейшем. Прошло... столько времени, а они здесь и сейчас отдавались в районе груди теплом, которое вымывало эту самую боль мягкой волной. Настолько, что спазм в горле отпускал, а редкая дрожь в пальцах исчезала, оставляя за собой только ощущение тёплой поддержки неземного создания. И её не хотелось отпускать, не сейчас, когда слабость после короткого, но сокрушительного потрясения начала наваливаться снова. Она уже не скрывала блеск в глазах от слёз, которые обозначились, но не сорвались, как если бы их удерживали неописуемые омуты Селины напротив. Кажущейся хрупкой девушки, которая способна, по-видимому, не только возвращать к жизни, но и даровать дыхание во всех смыслах.       — Кто-то остался? — и сама поразилась тому, насколько ровнее прозвучало это короткое слово. — Кто носит фамилию Фантомхайв сейчас? — Геката смотрела прямо и с таким теплом, что даже желание моргнуть угасало, потому как хотелось его впитать в себя, чтобы не потеряться в скорби по самому сокровенному для любой матери, которая, как и положено, ушла раньше своих детей, но вернулась без них в пустой мир.       — Остались, — Селина говорила ровно, не желая утешить, а давая ясность в том, что ничего не утеряно, что время могло унести многих, но оно не прервало саму историю рода, который защищала графиня ценой своей жизни. — Они живы и здравствуют, — и Селина обняла ладонь женщины двумя руками, продолжая говорить. — По линии Фрэнсис наследники покинули Англию и обосновались во Франции. — и сделала паузу, понимая, что от того, как она произнесёт то, что должна, зависит очень многое. — Так же у Вас есть внук, его зовут Сиэль, — Клодия слышала, как тон голоса особы неуловимо, но почему-то явно для неё потеплел, и Фантомхайв сделала вывод тут же: Геката знает его. — Потомок Вашего сына, Винсента. Он по-прежнему в Лондоне, — девушка прервалась, видя, как Клодия втянула воздух через силу. — Ваш род продолжает жить, Клодия, даже спустя столько лет. — графиня смотрела сквозь Селину, и одинокая слеза всё же расчертила бледную щеку. — Вы не одна и теперь не одиноки те, кто остался. — Фантомхайв на миг закрыла глаза, давая себе мгновение, чтобы побороть потрясение, которое всё же отвоёвывало свои позиции у слабости, делая последнюю почти невыносимой, но она старалась держаться. — У Вас есть время, чтобы принять решение и жить.       — Время, — эхом повторила она, не открывая глаз. — Оно... изменилось?       — Не так, чтобы не быть подвластным Вам.       Клодия рывком открыла ещё влажные глаза и сразу же упёрлась взглядом в девушку, смотрящую на неё с мягкой улыбкой и по-прежнему неугасающей уверенностью, к которой примешивалась спокойная ирония. Вид был настолько отличным от того, что был до этого, что Фантомхайв почувствовала, как уголки собственных губ дрогнули в ответном жесте, то ли в усмешке, а по телу окончательно разлилась слабость.       — В таком случае, оно подождёт моего решения, Селина... но не наоборот, — сдержанно улыбнулась графиня, зеркаля жест девушки. — Если я прошла сквозь смерть, то время... лишь новая ступень, которую следует переступить.       — Именно это я и надеялась услышать, — мягко произнесла Геката, не скрывая своего впечатления, и закончила шёпотом, когда Клодия, истратив все силы на первое пробуждение, провалилась в целительный сон, напоследок кивнув, не отрывая головы от подушки. — Добро пожаловать назад, Ваша Светлость.              Как только последний отзвук тихого голоса Селины стих, в комнате воцарилась тишина, которая по своему качеству совершенно отличалась от той, что была прежде. Сопровождаемая размеренным дыханием спящей сама комната наполнилась мерным движением воздуха. Девушка некоторое время смотрела на расслабленное лицо, на котором поблескивал след от слезы, и не видела напряжения, отчего влажная дорожка казалась просто каплей, не несущей в себе ни муки, ни сожаления.       — Я заинтригован, — пронеслось в разуме тихим бархатным баритоном, который отражал глубины смысла сказанных слов.       — Не ты один, — отозвалась Селина, осторожно высвобождая ладонь женщины из своих рук и поправляя одеяло.       — Ты выбрала достойную, — продолжил ментально Андрас, бесшумно выступая из теней, и встал рядом с Гекатой, смотря на смертную, будто пытался проникнуть той под кожу.       — Выбор принадлежит не мне, Маркиз, — обернувшись к мужчине и посмотрев на него снизу вверх, заметила Селина.       — Нет, душа, — не согласился тот, переведя на неё взгляд. — Ты не стала бы её возвращать, если бы не знала, что она справится.       — И что ты думаешь?       — Многое, — протянул Андрас, подавая руку девушке, чтобы та поднялась, и снова смотря на графиню, пребывающую в глубоком спокойном сне. — Она сравнила тебя с богиней перекрёстков.       — Не более, чем миф.       — Разве? — мужчина повернулся к девушке, отступившей от кровати, и замершей на его словах. — Она увидела твою суть, не зная о ней, — демон медленно повернулся к ней. — Ты, действительно, стоишь на перекрёстке миров и умеешь открывать двери мироздания.       — Ты просто знаешь меня, — лукаво выдохнула девушка, смотря на него через плечо.       — Но она не знает, кто ты, — спокойно парировал Маркиз с коварной усмешкой. — Она умеет видеть суть за формой, — и на миг прикрыл глаза. — Полагаю, это фамильная черта.       — В таком случае, советую поберечься, Ваше Сиятельство, — иронично проговорила Геката, смотря в горящие пламенем глаза Михаэлиса.       — Справедливо, учитывая, как мадам на тебя смотрела в начале Вашей... беседы.       — "Королева в тени короны", — и видя, как изогнулась аккуратная чернильная бровь, девушка пояснила. — Таков был её негласный титул, когда сменила покойного супруга и встала во главе рода.       — Вижу, не без оснований, — собранно прокомментировал мужчина, смотря на графиню проницательным взглядом. — Она не спрашивала о нём.       — Она помнит наш первый разговор, — тише заметила девушка, смотря на отблеск уличного фонаря в просвете между тёмными гардинами. — Однажды вопрос прозвучит.       — Что ты намерена сказать?       — Как всегда, — и перевела взгляд на демона. — То, что есть на самом деле. — обняв себя руками, продолжила. — Это только начало.       — Ты уже сделала невозможное, душа, — ответствовал он тише и сделал шаг к ней, вставая за спиной и обнимая за талию. — Дала им то, чего они оба были лишены. Больше, чем было у них вчера, — его ладони сомкнулись у неё на животе, а подбородок упёрся в плечо, тогда как мужчина уткнулся лицом в медную копну, пахнущую осенним лесом и дождём. — И больше, чем мог дать кто-либо иной.       — Возможно, — и накрыла его руки своими, не отрывая взгляда от бликов с улицы. — Почти.       — "Почти", — демон позволил себе мимолётную, едва заметную усмешку. — Ты всегда оставляешь пространство для манёвра, Советник. Даже когда исход, казалось бы, предсказуем и предопределён всеми законами мироздания. Это одна из тех твоих черт, которые я не устаю... изучать.       — Вряд ли это её возвращение можно назвать предсказуемым, — устало парировала девушка, чуть откидываясь назад, доверяя свой вес крепким рукам, которые сжались крепче. — Но ты прав, я оставляю пространство. Потому что главный разговор ещё впереди, и вести его буду не я. — и кивнула в сторону спящей Клодии. — Он состоится между ней и Адрианом и станет самым трудным в её новой жизни. — и снова упёрлась затылком в плечо мужчины. — А до него последует череда между нами.       — Снова предоставляешь выбор, — и приблизился губами к коже девушки, согревая своим дыханием. — Как было с Элен.       — Она уже его сделала, — Селина повернулась к нему, встречаясь с его взглядом, который смотрел в саму душу, которую сейчас держал в руках. — Первый из многих, что ей предстоят.       — Хочешь сказать, наша роль "инструментов" в её случае неприменима?       — Скорее, проводников. Клодия не та, которая доверяет решение другим. Она не следует, Андрас.       — Я заметил, — хмыкнул беззвучно мужчина, смотря в неописуемые глаза, способные видеть его насквозь и не вызывать желания обороняться. — Когда ты собираешься сказать Кревену?       — Не раньше, чем она позволит мне это сделать.       — Позволить тебе? — с иронией и наигранным недоверием: он-то знал, что столь своенравное существо, как Селина, вряд ли будет зависеть от другого.       — Она не знает, в каком мире оказалась и предстоит жить, — с терпением начала пояснять Геката, колко смотря в смешливые каверзные глаза, видя в них бесов. — Всё, что она знала, мертво. Ей предстоит строить свою реальность заново.       — Звучит, как невозможная задача для смертной.       — Тогда готовься удивляться, Михаэлис, — и Селина осторожно расцепила его пальцы на своём животе, высвобождаясь из объятий.       — Так уверена? — неохотно выпуская девушку из рук, тихо вопросил демон.       — Попробуй задать этот вопрос позже, — на выдохе, с короткой таинственной усмешкой, которая всегда притягивала взгляд нечистого своей многозначительностью. — Если, конечно, он ещё будет в силе, — и обернулась к двери, следуя на выход из спальни, а Маркиз следил за ней взглядом, медленно скрестив руки на груди и предвкушая то, о чём говорила Советник. — Прости, мне нужно на воздух, хотя бы ненадолго.       Андрас не двинулся с места, понимая, что так и есть. После стольких дней ожидания и неусыпного бдения, пусть с короткими передышками, его созданию, ценящему не только уединение, но открытые пространства, где можно дышать, свежий воздух был своего рода целебным эликсиром. Себастьян знал, насколько Гекате физически необходимо пространство ещё со времён Мари, чтобы осмыслить всё свершившееся и помочь разуму перезагрузиться. Он помнил, как жница распахивала окна своих покоев, усаживалась на подоконник и смотрела в сад поместья Фантомхайв, размышляя или, наоборот, позволяя себе не думать. Просто чувствовать воздух и дуновение ветра, касающегося кожи. Теперь уверяясь после всего, что они пережили, что эти мгновения были у неё всегда и ценились ею, как сакральное действо, куда никому не было хода. Даже тому, кто являлся её Создателем. Потому он не следовал за ней, слушая, как за закрытой дверью едва уловимо слышались шаги неторопливой поступи, отдаляющейся от спальни Клодии. Как в глубине особняка раздался щелчок замка, возвещавший о том, что девушка направилась в сад, который Михаэлис привёл в порядок в присущей ему дотошностью, чтобы Селина могла чувствовать там себя комфортно и спокойно.       А затем наступила тишина, нарушаемая лишь ровным и спокойным дыханием спящей Клодии. Мужчина перевёл взгляд на графиню, которая в теле Элен была едва ли узнаваемой для кого-то, если бы не выражение лица, совершенно отличное от ушедшей Де Моро. Однако Михаэлис помнил её истинный облик с абсолютной фотографической точностью, с каковой он помнил всё, что видел на протяжении всех тысячелетий. И среди этого исполинского количества образов был один — старинный, писанный маслом портрет, который висел в библиотеке лондонского поместья Фантомхайв. Он мог воспроизвести оттенок каждого мазка, составлявшего ту картину: иссиня-чёрные волосы, уложенные в высокую, строгую причёску. Острые, точеные скулы, унаследованные её сыном Винсентом, а затем — её внуком, за исключение маленького утончённого родимого пятнышка на левой скуле, как изысканная точка. Гордая, несгибаемая, как высеченная из мрамора, линия подбородка. "Королева в тени короны", которая спустя полтора столетия вернулась, чтобы снова занять свой трон. И следуя духу первого разговора Себастьян уже не сомневался: на этот раз трон будет иным, как и сами правила игры.       — Любопытно, — прошептал Андрас, обращаясь не столько к спящей, сколько к самому себе. — Что скажет Кревен, когда увидит Вас, достопочтенная мадам, — демон разомкнул руки и опустил их по швам, чуть склонив голову в излюбленном кошачьем жесте хищного интереса. — Легендарный жнец, провожающий души на тот свет, включая когда-то и Вашу, встретит Вас, вернувшуюся с полдороги против всех законов его ведомства. — демон открыто усмехнулся, и кто бы за ним наблюдал, увидел отблеск звериных клыков. — Склонен выразить беспокойство, что даже его легендарное хладнокровие, выкованное тысячелетиями службы, даст трещину, — мужчина сошёл с места и встал с края кровати, не отрывая взгляда от женщины. — Признаюсь, я с удовольствием стану свидетелем этого редчайшего зрелища. — он смотрел на неё молча некоторое время. — Вы, смертные, — продолжил Андрас, зная, что та не слышит, погружённая в глубокий, целительный сон без сновидений. — Удивительные, парадоксальные, не поддающиеся окончательной классификации создания. Вы живёте так непростительно и возмутительно мало, что каждый ваш выбор, принятое решение или брошенное слово кажется вечностью, — улыбка сошла с прекрасного лица, но глаза оставались прикованными к спящей, и в них металось сдержанное пламя, рассечённое вертикальным зрачком. — Вы умираете, но эхо ваших решений звучит веками, формируя судьбы тех, кто никогда не знал вашего лица. — Себастьян склонил голову, и тень от его длинных ресниц упала на острые скулы, делая его выражение в полумраке почти скорбным. — Ваш внук, Ваша Светлость, оставил такое эхо во мне, которое я ношу в себе до сих пор. — он сделал паузу, а затем тише, чем шёпот произнёс. — Оно, как я теперь понимаю, стало частью моей собственной сути, — Михаэлис поднял голову, и в его глазах на миг пламя вспыхнуло, но он его подавил усилием воли. — Ваш избранник оставил его и в Селине, и оно вело его две тысячи лет. Вы же, Клодия Фантомхайв, только начинаете свой новый путь. — взгляд демона стал пронзительнее и голоднее. — Подозреваю, он будет не менее тернист, чем первый. И я, — не усмешка, а улыбка сопроводила следующие слова. — Как ни странно это может прозвучать из уст демона, заинтересован. О, нет, мадам, — иезуитски протянул он. — Мой интерес не гастрономический, хотя при иных обстоятельствах, мог бы им стать. Скорее, личная заинтересованность, чтобы увидеть, куда Вы придёте и какие ещё эхо Вы оставите после себя. А пока, с Вашего позволения, оставлю Вас наедине с Вашей новой жизнью, — мужчина медленно отошёл от кровати, не сводя глаз с Клодии, по привычке, ставшей обыденностью за все дни, что присматривал за смертной вместе с Селиной, считывая её состояние и считая его более чем удовлетворительным, и направился вслед за Гекатой, и уже положив руку на ручку двери, на миг задержался. — Позвольте напоследок заметить, мадам, Вы стали подопечной моей Гекаты, что обещает Вам немало самого изысканного удовольствия. Однако, — он вскинул голову, смотря на дверь, но видя не её, а то, что намеревался сделать уже столько времени. — Я не могу позволить омрачить его — Селина проделала бесподобную работу, чтобы Вы оказались здесь. Ваше возвращение и выдержка вдохновили меня, — и на миг лицо мужчины заострилось, выдавая его истинную природу, и он обернулся через плечо, смотря на женщину. — Вы находитесь в теле, которое покинула... — он сделал паузу, подбирая слова. — Редкая душа, мадам. Не столь сильная, как Ваша, но сумевшая оставить во мне ещё одно эхо, которое не заслуживает быть растворённым в вечности без следа. Потому я намерен навестить кое-кого из Ваших... современников, которые покусились на Ваше наследие, и сделать так, чтобы Ваш род, о котором Вы спрашивали и который Вы чтите даже после смерти, продолжил свою историю. Обещаю, она не прервётся. А пока, — мужчина склонил голову в поклоне перед спящей. — Пусть Ваш сон будет глубок и свободен от сновидений.       После этих слов его рука надавила на ручку двери, и Маркиз вышел в коридор, беззвучно притворяя за собой дверь и не оборачиваясь. Перед его взором распростёрся коридор, освещаемый мягким светом настенных бра, которые повинуясь его движению вспыхивали и по мере прохождения гасли за спиной. На что Михаэлис едва читаемо улыбнулся: ещё одна особенность современности, которую должна будет постичь та, что вернулась полтора века спустя после кончины. "Она не знает, в каком мире оказалась и предстоит жить. Всё, что она знала, мертво и давно обратилось во прах. Ей предстоит строить свою реальность заново", — те слова Гекаты звучали эхом, пока Андрас шёл по направлению к ней, понимая, насколько они просты для Селины и при этом содержали в себе подоплёку всей сложности для новородившейся души. И пока она пребывала во сне у них было время для себя: для Гекаты — выдохнуть, насладиться покоем, для него — закончить то, что начала Селина.       Именно с этими размышлениями Себастьян спустился на первый этаж и проследовал по недавно проложенному Селиной маршруту, выходя в сад. Окинув его взглядом, увидел фигуру вдалеке, стоящую в тени почти отдавшего свои краски дуба у каменной скамьи. Девушка стояла под ним прямо и казалось бы спокойно, если бы не чуть приподнятые плечи и струйка сизого дыма, вьющегося рядом, означающая, что она предаётся мыслям, требующим порядка. Маркиз спустился по ступеням и встал на гравийную дорожку, созерцая вид той, кто была способна победить смерть. Геката стояла недвижимо, и только изредка её рука смещалась ближе, возвещая о новой затяжке. Михаэлис сошёл с места и направился к ней, чувствуя на коже влагу после прошедшего дождя. Её плечи отражали периодически пробивавшийся сквозь зимние облака всполохи лунного света, делая силуэт эфемерным, готовым исчезнуть из поля зрения, стоит лишь моргнуть. Пока шёл, демон взмахнул рукой. Вместе с этим Селина замерла, не успев отставить руку, и дом позади на миг погрузился в сумрак и тут же проявился снова: тени Великого Полководца коротко обозначили свои места и сгинули из поля зрения, но не восприятия тех, кто способен считывать тончайшие материи. Всё это случилось одномоментно, давая Селине знание: особняк под защитой Высшего демона и что сама энергетика места их пребывания изменилась. Затем Геката снова поднесла тлеющую сигарету к лицу, хоть и стояла спиной к Себастьяну, и глубоко затянулась, что выдали и опустившиеся плечи, и сами мышцы, сделавшие силуэт более расслабленными. В очередной, далеко не первый раз, Маркиз убеждался, что никто и никогда во всех слоях мироздания не понимал его так, как эта непокорная, даже его воле, душа.       Мужчина остановился за её спиной, оставаясь в не более, чем трёх шагах за спиной девушки, не сводя с неё пристального взгляда. Пожалуй, впервые после их возвращения из больницы он мог видеть её настолько безмятежной, насколько это было возможно за все эти дни, что она находилась рядом с вернувшейся графиней. Всякий раз, когда Геката покидала свой пост, передавая его Андрасу, он оставался вдалеке, в спальне Клодии, верный своему слову. Конечно, демон знал, что Селина не могла устать, однако понимал: её сила, завязанная на тонких материях, включающих чувства и эмоции, нуждалась в пусть скоротечном, но отвлечении. Физически та не могла устать, но напряжение внутренних ресурсов, недоступных Маркизу, требовало таких моментов: выхода в пространство, свежего воздуха, пусть и с сигаретой, которая не нужна была ей как курящему человеку, а как обозначение паузы, когда можно предаться монотонности. Особенно после того, как девушка получила подтверждение: Клодия вернулась, её физические показатели в норме, она в здравом рассудке и трезвой памяти. Будто бы Селина сомневалась всё это время, находясь неотступно от женщины, сверяя всевозможные признаки с показателями здоровья рядового смертного.       — Мадам спит, — уже говоря вслух негромко утвердил Андрас и слыша длинный выдох, выпускающий не только дым, но и всё напряжение последних дней.       — Да, — в тон ему ответствовала Геката. — Сейчас сон — единственное, что нужно для восстановления, — и обернулась к мужчине, встречаясь с ним взглядом. — Вопрос пары дней, когда Клодия проснётся окончательно, — на что Маркиз кивнул, принимая информацию к сведению.       — И возможности для твоего отдыха.       — Снова ты за своё, — качнула головой Селина, стряхивая пепел с тлеющей сигареты.       — Так я буду уверен, что ты будешь здесь.       После этих слов Геката подняла голову и пристально посмотрела на визави, стоящего в двух шагах от неё. И то, что она увидела, не было скрыто Маркизом от неё: в его глазах, обычно карих с оттенком красного коньяка, проступал мрак самой наступающей Бездны, озарённой всполохами тлеющих углей силы, сдержанной волей владельца. Не прерывая зрительного контакта, Селина поднесла руку с сигаретой к губам и сделала медленную глубокую затяжку, отчего табак затрещал в наступившей тишине, которую даже короткие дуновения ветра не могли заглушить явственно читающиеся намерения Андраса.       — Ты "видишь", — утвердительно и тихо, на уровне шёпота, наблюдая, как Селина медленно выдыхает дым в сторону, не сводя с него понимающего экзотического взора.       — Достаточно, чтобы не спрашивать, — ровно ответствовала девушка, не оставляя сомнений в том, что они "читают" друг друга правильно.       Её партия с Де Моро была окончена. Геката знала, что помимо своих ходов, которые она делала на всё протяжении противостояния с Антуаном и его подручными, Маркиз наметил свои. Причём он не скрывал свои намерения никогда, говоря о них прямо, и терпеливо ожидая, когда сможет вступить на доску, не скованный условиями, которые Селина определила для них обоих. Девушка не ограничивала его, хотя ничто не может остановить Его Сиятельство, когда его участие требовали его принципы. И в этом была их обоюдная сила: никто не останавливал другого, каждый действовал в строго отведённое ему время и теми методами, которые являлись приемлемыми для него. Где каждый знает: его черёд наступит, как в симфонии, где одна нота следует за предыдущей, складываясь в цельное совершенное произведение, звуча слаженно и мелодично.       Вот и теперь, когда её ходы сделаны, Де Моро ушла с чувством завершённости, проложив путь для почившей графини, теперь мирно спящей в доме, а Даниэль получил всё, что завещала ему сестра — от наследства до самого духа рода, представительница которого вернулась из смерти, наступала очередь Высшего демона. Начиналась его охота, в которую Селина не должна была вмешиваться, ибо его план не терпел посторонних. И Геката даже не думала выступить в его замысле. Она понимала: то, что начинается сейчас, не предназначено ни для кого, включая её саму. Более того, она доверяла ему, так как знала: он не просто уходит, чтобы гарантировать результат — Великий Маркиз идёт забрать то, что принадлежит ему по праву обладания.       — На доме защитный контур, — как подтверждение её мыслей, уточнил мужчина. — Никто не потревожит вас до моего возвращения.       — Ты всё продумал, — выдохнула Геката, на миг сжав сигарету в кулаке, и та исчезла, обратившись пылью.       — Никак иначе, — коротко заметил демон, наблюдая за манипуляциями девушки, видя в этом образ того, что он собирался сделать, или, что вернее в случае с Советником, она давала понять, что знает о его намерениях.       — Я не вправе тебя останавливать, — тише произнесла она, но голос звучал буднично.       Андрас чуть склонил голову набок с интересом смотря в ответ, на что девушка фыркнула так, что это мгновение хотелось задержать. Селина видела, как губы мужчины изгибаются в демонической усмешке: нечитаемой, многослойной, за которой может скрываться как ирония, так и обещание расправы. Мгновение и Маркиз оказался прямо напротив неё, смотря сверху вниз. Приподнял подбородок девушки с осторожностью, которая никак не вязалась с хищным пылающим взором, где горела алчность, как напоминание об этом моменте, оговариваемом ранее не раз, и он наконец настал.       — Ты думаешь, я жду твоего позволения? — протянул демон тоном изорванного бархатного баритона, отчего слова оседали на влажные девичьи губы.       — Вряд ли оно тебе нужно, — вскинула бровь та, но в жесте не было насмешки, лишь подтверждение, отражающий всю осознанность намерения Маркиза действовать. — Я знаю, что значит иметь долг, Ваше Сиятельство, — и закончила словами, которые заставили мужчину сжать пальцы на её подбородке сильнее, но никак не причиняя боль, как немое согласие. — С него всё началось.       Андрас смотрел на девушку, слыша не о долге перед Легендарным, не перед давно почившей графиней, и не о долге оставаться собой. Нет, о долге куда более древнем и краеугольном для Советника и который стоил ей всего — долге перед собственной кровью, перед сёстрами, вызволенных из плена с неимоверными усилиями последней Гекаты, которая поставила на кон, прежде всего, себя и всё, что составляло её суть. Этот долг исчислялся не душами и не жизнями, прожитыми Селиной на протяжении более двух тысяч лет — самим существом, всеми струнами, составляющими мироздание. Маркиз смотрел в обожаемые глаза и видел бездну, которую носил в себе, но его собственная не могла вместить ту, что отражалась в экзотическом взоре на него. За этот взгляд и за всё, что его составляло, Михаэлис в очередной раз понимал, что готов обращать миры во прах, лишь бы эта бездна перестала тяготить душу, отданную ему в вечное владение. Не дать этой темноте разрастаться, и стоило начать с того, чтобы сохранить, что было создано Гекатой. Чтобы её замысел получил финал, гарантирующий отсутствие любых угроз её построению.       — Мы оба знаем, душа, — прошептал мужчина, наблюдая, как отблеск давно минувшего прошлого отпускает взгляд напротив, отчего он разгорается ярче.       — Тогда делай, что считаешь нужным, — только губами, не отрывая взгляда, в котором демону хотелось тонуть так же, как в тепле тела, которое находилось вплотную к нему.       Рука медленно отпустила подбородок, но не отстранилась. Широкая ладонь двинулась выше и коснулась кончиками пальцев губ, чувствуя их влажность от ночной росы и податливость. Маркиз знал их вкус досконально, в каждом оттенке палитры наслаждения, которое они ему доставляли при каждом поцелуе или словесной пикировке. И каждый раз хотел ощутить их снова, находя новый отклик на свои прикосновения, будь то бережные или поглощающие в страсти. Однако сейчас хотелось унести с собой их тепло и мягкость, с какой они встречали его касания и произносили слова, что были дороже истины. Видеть перед собой глаза последней Гекаты, смотрящей на него с таким пониманием и принятием, что хотелось задержаться для большего. Но, парадоксально, именно знание Селины о его намерениях останавливали от того, чтобы не уходить. Геката со всей ясностью, доступной только ей, ведала, кто есть демон. Видела в огне глаз не просто жажду покарать, но восстановить то, что Советник называла равновесием. Не справедливостью, которую любой выходец из Баатора считал насмешкой, не соразмерностью — сама природа смертных не могла покрыть того, что мог определить Высший в качестве достойной платы. А именно равновесием, в каком его понимал Великий Маркиз, где во главе стояла сама гордыня демона, который привык охранять своё так, что каждая кара за нарушение границ его владения являлась предостережением для остальных. Такова была эстетика, составляющая достоинство Высшего, которое не состояло из моральных догм, а было пронизано тьмой отсутствия всяких границ, когда дело касалось его интересов. А сейчас его главный и ставший вечным интерес стоял напротив, наслаждаясь близостью и раззадоривая голод иного порядка — не телесного, не по душам, а по устранению самой угрозы не только замыслу Гекаты, но по воздаянию за её состояние, из которого Маркиз выводил Селину в ночь, когда она соприкоснулась с эхом того, от которого освободилась.       — Иного не дано, — наконец, на миг прикрыв глаза и запечатлевая образ Гекаты, который он унесёт с собой в ночь, произнёс Андрас.       — Мы будем здесь, — и мужчина посмотрел на неё, слыша за простыми словами всё, что крылось: ожидание встречи, уверение в том, что его душа и её подопечная будут в порядке, знание того, что демон поставит точку, которую способен поставить только он.       — Несомненно, — выдохнул Маркиз, скользнув губами по виску девушки и на миг вдыхая запах её волос. — Я не намерен оставлять своё без присмотра надолго, — и сам улыбнулся с оттенком чернильной нежности, слыша короткий тёплый смешок, согревший кожу шеи.       Андрас притянул Гекату ближе к себе и замер на несколько секунд, продолжая вдыхать ночной воздух, наполненный запахом осеннего леса. Чувствуя, как руки девушки ложатся на его спину, ласково проводя по мышцам, отчего мужчина прикрыл глаза в чистейшем наслаждении. В очередной раз получая доказательство, что попытки задеть Селину не могут быть оставлены без внимания. А если Маркиз обращает свой взор на тех, кто притронулся к его сокровищу, те уже обречены на встречу с его сутью, которая далека от прощения и милосердия.       — До встречи, — и слова растворились в новом порыве ветра, забрав с собой адский жар.       Селина раскрыла глаза, смотря на ухоженный сад, в котором она осталась одна, но не в одиночестве. Луна вышла из-за облаков, освещая пространство серебряным светом, в котором чернильные тени отступали вслед за повелителем, следуя за ним. Геката опустила руки и закрыла глаза, длинно выдыхая не напряжение, а самое что ни на есть понимание, что с уходом Андраса все тревоги о возможных угрозах оставшемуся в живых наследнику уже не имеют смысла. Потому что демон, её Создатель и Великий Маркиз, никогда не делал ничего наполовину. Не просто устранит препятствия и понесёт свою демоническую кару тем, кто бросил тень на его власть — Михаэлис обеспечит спокойствие Селины, чтобы она не отвлекалась от Клодии. Зная её, Себастьян наверняка предусматривал, что она будет отслеживать судьбы Даниэля, Лефевра, не для того, чтобы вмешаться — то дело прошлое, а чтобы убедиться в незыблемом построении той партии. Потому Геката чувствовала признательность и освобождение от любых досужих мыслей, которые могли бы её отвадить от графини в ночи, когда та будет отдыхать. Просто для этого не будет причин, а, значит, и этот дом, в котором им суждено пребывать втроём, станет неприступной крепостью для её обитателей.       Геката сошла с места и направилась обратно в особняк, возвышающийся в ночи величественными стенами и затерянном среди разве что поднявшегося ветра. Здесь не было шума центрального Парижа, не было посторонних звуков, каковые сопровождают густонаселённые районы современных городов — только ночная тишина, дающая не иллюзию, а истинный покой, который нужен для восстановления вернувшейся Её Светлости. И Селина знала: ничто не потревожит спокойствие их пребывания в стенах этого дома, так как тот, кто ушёл, исполнит свой собственный план с той же безукоризненностью и перфекционизмом, что составляло его натуру подлинного демонического эстета, не дающего несовершенству или изъянам ни единого шанса. Пусть даже те изъяны были смертными, требующими внимания самого Великого Маркиза. Потому что охотник вышел на тропу. И на этот раз его добычей станут не души, а сама мерзость, олицетворением которой являлись.

***

      Демон не стал сразу перемещаться к первой цели. Наоборот, он смаковал каждый шаг, который слышал ночной Париж, пока мужчина шёл по направлению к дому, ставшему для некогда успешного дельца застенками из собственных страхов. Маркиз давал себе время предвкушать, что последует, как только он войдёт в вычурный особняк. Как окажется лицом к лицу с тем, кто не имел права ни жить, ни дышать. И вспоминал, как побывал там в последний раз более недели назад. Эти дни представали вечностью для его терпения, которое сегодня перестанет представлять собой натянутую струну.       Тогда, перед визитом к Лорану, чтобы старик смог поговорить с наследниками из своего укрытия, которое подготовил ему демон, Маркиз навестил Дюваля. Наблюдая за ним из теней, Михаэлис впитывал каждую деталь, составляющую то, что когда-то называлось Пьером Дювалем, "правой рукой" Антуана Де Моро: как мужчина вздрагивает от каждого звонка, сидя в кресле за столом, на котором громоздились бутылки с алкоголем. Как он то и дело вскакивает с места, осматривая комнату в поисках источников неясного гомона, поселившегося в его разуме после встречи с Гекатой. Как гонит слуг прочь, истерично выкрикивая проклятия и ругательства. Как сдёргивает с кровати покрывало и закрывает им зеркала, чтобы спрятаться от самого себя и не видеть пустоты, подселенной в него Селиной. И Маркиз, смотря на метания загнанного в угол человека, кто некогда считал себя зверем, восхищался работой девушки, столь тонко и без усилий вспоровшей рассудок этого ничтожества, подселив туда зерно первобытного ужаса и безумия.       При тех картинах в устремлённом перед собой взоре вспыхнуло пламя Геенны, выдающее последние осколки тающего терпения, которое теперь не нужно. Оно переплавлялось не в жестокость, а в первородное вожделение крови Высшего. Причём не в примитивном понимании пыток, отнюдь. Ибо кара Маркиза, подготовленная со всей тщательностью, на каковую был способен только он, заключалась в ином, куда более изысканном для коллекционера проявлении.       Ночь следовала за Себастьяном, расступаясь перед его поступью, которая не была торопливой. Андрас шёл размеренно, но не медленно. Так ходит существо, знающее конечную цель, и что та никуда не денется. Потому что их встреча уже неизбежна с того самого момента, когда сальный взгляд встретился с рыжеволосой незнакомкой. Так и длились сладостные минуты ожидания, пока мужчина не завернул за угол и перед его взором не вырос особняк. Дом Пьера Дюваля, расположенный в респектабельном, утопающем в зелени районе Сен-Жермен, был окружён высокой кованой оградой и охранялся не только современными системами сигнализации, но и с недавних пор аурой страха. Липкого и животного, который источало само имя его хозяина. Однако для того, кто был старше самой концепции страха, эти преграды были не более чем театральной декорацией, бутафорией, призванной скрыть убожество содержания за ширмой мнимой значимости.       Андрас не стал тратить время на грубое вторжение. Демон просто перестал быть частью материального мира в одной точке и возник в другой — в самом сердце логова своей жертвы. Он прошёл сквозь стены, минуя все преграды, так как для него они не существовали. Тьма, что была его стихией и сутью, текла впереди него, пробуя воздух на вкус. Ощупывая каждый угол и трещину в паркете, заполняя собой пространство и присваивая его себе, поскольку скоро сам хозяин этого места перестанет быть таковым. И по мере его продвижения вглубь дома, Маркиз всё отчётливее считывал запах, который после недавнего визита стал настолько густым, что его можно было подавать в качестве основного блюда за званым ужином. Это был смрад разложения гниющей в безумии души, приправленный ужасом и тошнотворной смесью извращённого вожделения и бессильной злобы, которая была сутью Дюваля. К нему примешивался аромат дорогого, но давно не проветриваемого жилья, застоявшегося табачного дыма, прокисшего вина и немытого тела. Смертный, обитавший в этих стенах, судя по минувшим дням, стремительно терял человеческий облик, и его жилище становилось отражением его внутреннего распада. Особняк, некогда бывший символом статуса и власти, теперь выглядел как декорация к кошмару. Повсюду царил хаос. Дорогая мебель была сдвинута в лихорадочном бреду, а некоторые предметы и вовсе разбиты. На стенах, там, где раньше висели картины старых мастеров, зияли пустые, тёмные прямоугольники. Изорванные и истоптанные картины, сорванные в приступе, валялись на полу. Сам беспорядок, эта лихорадочная, бессмысленная перестановка, были немым свидетельством внутренней бури, что терзала хозяина дома, и устроенной одним точным касанием Селины. Андрас, проходя мимо этого хаоса, мысленно воздал должное её мастерству. Советник не убила Дюваля, а запустила процесс куда более изысканный — процесс самоуничтожения.       Демон не спешил, двигаясь по коридору с грацией хищника, который уже загнал добычу в угол и теперь наслаждался её предсмертной агонией. Его шаги совершенно бесшумны, но тени, что следовали за ним, ложились на стены пугающими любого свидетеля, если бы они были, узорами. В них, если бы кто-то мог их разглядеть, угадывались очертания нечеловеческих фигур, изломанных силуэтов, со скрюченными острыми когтями и разинутыми в вечном голоде по крови пастями — неотступная свита, безмолвная армия, что ждала приказа, чтобы разорвать, искалечить, уничтожить. Но Андрас не собирался отдавать таких приказов, так как быстрая смерть была бы милосердием для того, кто остался в этих стенах один на один со своим страхом. Более того, Михаэлис никогда и не рассматривал подобный вариант, так как изначально, с первых секунд, когда Селина вернулась к нему с пучин собственного омерзения, знал: Дюваль должен умереть медленно. Слово, данное им в ночь после "Чёрного будуара", было не просто угрозой — клятвой самому себе, высеченной на его собственной, демонической гордости.       Как и ожидалось, демон нашёл Дюваля в его кабинете, который когда-то, вероятно, был обставлен с претензией на роскошь, а теперь напоминал склеп. Тяжёлые гардины были наглухо задёрнуты. Единственным источником освещения служил мерцающий экран огромного плазменного телевизора, настроенного на какой-то новостной канал без звука. В воздухе висел густой, удушливый смрад из смеси пота, мочи, алкогольного прогорклого перегара и сладковатого запаха, который источает грязная плоть. Андрас, с его нечеловеческим обонянием, мог различить в этом букете каждый ингредиент, и каждый из них был для него подобен изысканной ноте в симфонии разложения.       Сам Пьер сидел в массивном кожаном кресле, сгорбившись и втянув голову в плечи. Одетый в грязный, измятый шёлковый халат, который когда-то стоил целое состояние, а теперь покрытый пятнами происхождения, о котором не хотелось даже гадать. Его лицо, когда-то лоснящееся от самодовольства и власти, теперь обрело серость, стало измождённым и покрытым глубокими морщинами, которых не было в последний незримый визит Маркиза. Глаза, окружённые тёмными кругами, были широко распахнуты и смотрели в одну точку на стене. В них не было ни мысли, ни чувства — лишь животный, глубинный ужас, который стал его постоянным спутником с той самой ночи, когда Геката, уходя, прошептала ему на ухо свой приговор: "Вы забудете, что я здесь была. Вы забудете моё лицо, мой голос. Вы сотрёте меня из своей жизни и своей памяти. Вы будете помнить только эту тьму. Если Вы когда-нибудь решите преступить и нарушить моё требование, мрак вернётся. Не я — именно он".       Магия Гекаты была филигранна. Селина не просто внушила ему страх, а заменила саму структуру его личности, оставив лишь неясные образы того, кем он был. Как эхо, источник которого терялся в потёмках разгорающейся паранойи и неустанного наступления мрака, в котором не было ничего, кроме квинтэссенции кошмара. Как вечное, нескончаемое падение в бесконечную, ледяную пропасть, которое настигало его каждый раз, когда он закрывал глаза. Именно это зрелище абсолютного, безысходного разложения, которое началось с души и постепенно пожирало тело наполнило Андраса, наблюдающего пока из теней, холодным удовлетворением, которое предшествует акту демонического возмездия. Маркиз лицезрел, как Дюваль, повинуясь необъяснимому для него самого внутреннему импульсу, вдруг вздрагивает и хватается за подлокотники кресла с такой силой, что костяшки пальцев белеют. Начинает тихо, по-звериному, скулить. Взгляд дельца, до того пустой, на мгновение наполняется осознанием, но оно было ложным. Как эрзац-мысль, порождённая воспалённым, разрушенным мозгом. Пьер более никогда не смог бы сформулировать, что именно его пугает, и нескончаемо боялся всего: темноты, света, звука собственного дыхания. И самой жизни, конец которой не наступал, так как находился в самом расцвете сил.       Михаэлис склонил голову на бок, созерцая картину, разворачивающуюся перед ним бездной отчаянной беспомощности перед неизвестным, и его взгляд вспыхнул от картин собственной, в отличие от Дюваля, абсолютной памяти кабинета в "Чёрном будуаре", куда этот жалкий смертный смел привести его Гекату. Не помещение, а своего рода музей извращённоого уродства, по недоразумению и вследствие отсутствия всяческого намёка на вкус, который столь тщательно выстраивал Пьер. Делец называл тот склеп "коллекцией", и в этом они с демоном были схожи. Маркиз сам был охоч до уникальности и неповторимости в их самой совершенной форме. Причём столь высокие критерии отбора распространялись не только на души, а на всё, что попадало в поле зрения Высшего. И в этом было их принципиальное различие, которое примеряло с раздражающей мыслью о возможности сопоставления с этим... насекомым. Себастьян был сторонником артефактов неповторимого совершенства, каждый из которых был тщательно избран им за силу, волю и красоту. И не просто как данность, а возведённое до абсолюта, что бывало крайне редко, а оттого ценнее, и что имело честь попасть в его руки. Как вершина духа или тот же пик порока, апогей отчаяния и непоколебимость шествия в бездну. Давно забросив массовость потребления, Андрас был нацелен на исключительную сложность не только самой охоты, но и на её предмет — на цель, которая не достаётся простой манипуляцией или соблазном обещаний. Видение внутренней борьбы души — вот это составляло изысканность и вносило утончённость во вкус. Парадоксально, именно такое свойство души роднило её с самим демоном, который избирал её для будущего поглощения. Игра на равных и вызов, который мог разбавить вечность в череде исследовательского и созерцательного наслаждения, побеждающего скуку и монотонность бесконечного существования. Конечно, он мог поглощать любого или даже устроить бойню, чтобы насытить свой голод, если он оставался прежним. Но после того, как вкусишь амброзию, возвращение к привычному рациону Михаэлис назвал бы предательством своей сути эстета и гурмана. Потому несколько веков назад он изменил подход, желая иметь лучшее, что было органичным отражением его гордыни — его заинтересовала именно вершина, которая даётся с мастерством, а не прямолинейным пожиранием. И в этом была неоспоримая демоническая логика: помимо получения уникальности, тешащей его непомерное самолюбие, Великий Маркиз коротал века за шлифовкой истинных драгоценностей, чтобы в момент обладания получить неповторимый подлинный шедевр. Позволял им раскрыться, созреть, достичь совершенства. Даже тогда, когда душа становилась истинным произведением его искусства, он оставлял за смертным право выбора. Хоть финал всегда был предопределён самим контрактом, путь к нему был вымощен свободной волей, и в этом заключалась вся эстетика его охоты. Именно эта основополагающая черта Андраса возводила его в ранг не рядового мясника, а охотника за редкостями, которые подчинялись его воле и умениям. Так ковалось мастерство Высшего, к слову, в условиях обладания единственной души, которую он не желал поглощать по причине непревзойдённости её носительницы, и становилось ещё более искусным и опасным.       Во имя которой он и находился сейчас в тенях, смотря на так называемого коллекционера, звание которому являлось лишь гнусной пародией на истинное искусство владения. Этот зловонный мешок с костями, по прихоти судьбы и величайшего снисхождения Высшего пока дышащий и живущий, не создавал и не стремился к подобной безукоризненности. Поскольку сам, по сути, являлся никем. И имя ему не более чем примитивный мусорщик, кто тащит в свою нору всё, что плохо лежит, не гнушаясь сопроводить это дикарским уничтожением препятствий к тому, что могло удовлетворить его низменные инстинкты. При этом не имея ни сил, ни ума, чтобы оценить истинную ценность добычи. Не хищник в благородном и величественном его звании, а паршивый падальщик. Более того, именно это... отребье, недостойное называться чем-то большим, чем ничем, посмело коснуться Гекаты, оставив в её душе гнилостный след напоминания о грязи, через которую прошла. Его необыкновенного создания, являющегося величайшим произведением мироздания. Именно скоротечное, пакостное в своих животных позывах прикосновение в тот момент стало оскорблением не только Селины, стерпевшей его из последних сил, которые затем истлели в объятиях её демона, а смрадным осквернением самого принципа существования Великого Маркиза. Его личной пощёчиной от того, кто не имел права на бытие во всех его проявлениях.       Однако Себастьян мог бы принять эту брошенную перчатку, выраженную в сальных пальцах, почувствовавших совершенную кожу девушки, в отношении исключительно себя — не без борьбы и внутреннего протеста, но смог бы, так как выдержка ему не изменяла никогда. Однако истинное преступление заключилось не в задетой чести Маркиза, как Создателя, а именно в отпечатке, оставленном в Селине. Андрас на миг закрыл глаза, наполняясь теми воспоминаниями: влажный воздух ночи, стройный силуэт на краю крыши, лихорадочный взгляд в темноту, сменившейся на короткий миг гневной мольбой, когда тот позже устремился в собственное отражение в зеркале ванной комнаты, в которую ринулась девушка, чтобы отмыться. И мужчина, стоящий за ней, видевший дрожь плеч и мурашки омерзения от чумности произошедшего на поверхности рук. Этот образ Гекаты стоял перед закрытыми веками вызывая не пламенный гнев, а холодную ярость сравнимую с занесённым скальпелем над горлом смертного. Андрас не знал, о чём тогда думала Селина, но видел в её теле и глазах, в которых можно было тонуть при одном взгляде. Валькирия, прошедшая через персональный ад Люцифера, видевшая самые тёмные уголки мироздания, ценившая человечество за его способность к возвышенности при внезапной смертности и быстротечности жизни, где могло быть место состраданию и достоинству, столкнулась здесь с концентрированной квинтэссенцией человеческой мерзости. С тем, что превращало всё, к чему прикасалось, в грязь. Дюваль и ему подобные, являющиеся дьявольщиной в мире людей, низводили не просто её отношение к смертным в пыль — они тем самым ставили под сомнение её собственный путь перерождений среди людей. Эти... организмы не были искушаемы Дьяволом — слишком пресно для него и унизительно. Напротив, их выбор состоял в добровольном служении разложению, низвержении силы человеческого рода, способного выпестовать Гекату в своей колыбели, одарив её силой и душой, аналогов которой нет ни в мирах, ни в измерениях. Это было хуже, чем оскорбление или презрение — это акт отречения и предательства, которое она пронесла через тысячелетия. Которое когда-то её почти уничтожило, а она, вопреки всему, восстала из пепла собственной волей.       Потому контраст между тем, кем была Геката и чем, именно чем, являлось это смрадное отродье, ещё более подсвечивал одним своим присутствием в одном пространстве с Маркизом свою ничтожность и никчемность. Андрас понимал и помнил, почему Селина пошла на это, её изумительную игру, как необходимый шаг, чтобы довести дело до конца, и желание низвести эту сошку до состояния, в котором Дюваль пребывал сейчас. Девушка увидела его суть, вспомнила себя в её оплоте, но пошла на это ради души, которую была намерена довести до совершенства. Так демонически и при этом так в её духе, что никак не отменяло необходимость возмездия, чтобы не дать этой гнили распространяться дальше. Вернуть баланс, который чтила девушка, являясь его чистым воплощением — как её суть составляло равновесие, которое пошатнулось после той встречи и стало облеплено грязью. И Андрас, принявший на себя не просто роль, а саму судьбу Создателя последней Гекаты в вечности, возложил на себя долг исполнить кару Высшего. Очистить не мир — ему было плевать на материальное измерение, а смыть грязь, что тронула её в ту ночь. И Маркиз, при всех этих мыслях, уже понимал, как поступить, чтобы мерзость осталась собой, но запертая в своём собственном склепе редких находок, коими так гордился Пьер. Месть ли это, возмездие, справедливость — все эти понятия не имели для него никакого смысла. Однако самое близкое Себастьян мог бы назвать — сатисфакция, засвидетельствование удовлетворения от обладания, подтверждение своего звания не просто Высшего демона, а носителя власти над тем, что принадлежит ему.       Михаэлис раскрыл глаза, и его взгляд сразу сфокусировался на цели. Мужчина не торопясь вышел из тени, и вместе с этим текучим движением пламя в камине, единственном источнике живого света в комнате, дрогнуло и припало к углям в страхе, когда его высокая, идеально сложенная фигура пересекла невидимую границу. Однако смертный не заметил этого: воспалённый, затуманенный ужасом разум уже не мог воспринять новую угрозу, путаясь в собственных бессознательных образах, навеянных магией Советника. Пьер продолжал сидеть, раскачиваясь из стороны в сторону, и тихо, монотонно бубнил себе под нос нечто неразборчивое.       Андрас остановился перед ним на расстоянии вытянутой руки и смотрел на разрушенное существо с выражением глубочайшего, почти научного интереса. Как энтомолог, разглядывающий редкостный, отвратительный экземпляр. В его взгляде не было ни гнева, ни ярости, а только абсолютный, космический холод, который представал страшнее любого пламени. Маркиз считывал, как тончайшая магия Селины продолжает разрушительное действие и усугубляется. С каждым днём страх пожирал Дюваля всё больше, оставляя лишь пустую, дрожащую оболочку. Оставляя для Михаэлиса идеальный материал для его собственного, истинного искусства Высшего демона.       — Добрый вечер, мсье Дюваль, — произнёс Андрас бархатным баритоном с интонацией, с какой палач произносил имя смертника перед казнью.       Дюваль вздрогнул всем телом, будто от удара током, и перестал бормотать. На миг замерев, наверняка теряясь в реальности происходящего, смертный с явственно немалым трудом поднял голову. Демон видел, как мутные, налитые кровью глаза попытались сфокусироваться на лице, и на долю секунды в них промелькнуло удивление от того, что он не один. Короткая тень сомнения пронеслась во взоре и снова уступила место ужасу непонимания и первобытного страха. Было ли то плодом веры в иллюзию, в которых он жил с недавних пор, или инстинктивное ощущение хищника перед собой, Маркиза не интересовало, однако его взгляд стал интенсивнее, когда услышал надорванный голос смертного.       — Кто... кто Вы? — прохрипел тот сорванно, с усилием проталкивая звуки сквозь сведённое ужасом горло, и попытался вжаться в спинку кресла с явственным намерением сжаться, чтобы его не заметили.       — Вы не помните, — словно самому себе проговорил задумчиво Себастьян. — Ожидаемо, учитывая, что она позаботилась о Вашей памяти. — затем понизил голос до обманчиво доверительного шёпота. — Но я помню, как смотрели на неё и не только, — взгляд демона скользнул по рукам Дюваля, и тот инстинктивно отдёрнул их, будто обжёгшись — Моё имя Вам ничего не скажет, — возвращаясь к изначальному тону, намеренно расшатывая и без того хрупкое восприятие от перемены, ответствовал Маркиз с безупречной улыбкой с лёгким оттенком снисходительности и без угрозы, в которой не было ничего, кроме скрытого смысла о том, что сидящий перед ним человек был полностью, абсолютно, безнадёжно в его власти, и сделал шаг вперёд, отчего тени за его спиной колыхнулись, отбрасывая на стены те же извёрнутые фигуры. — Мой визит продиктован необходимостью как раз напомнить Вам.       С последним отзвуком обманчиво красивого баритона Андрас поднял руку со сверкнувшими даже полумраке чёрными ногтями и щёлкнул пальцами. Мужчина напротив него дёрнулся от неясного, но ощутимого воздействия, как если бы некто коснулся его разума, в котором начал проступать силуэт девушки. Пелена забвения, навеянная Селиной, не пошатнулась, но дрогнула, становясь более прозрачной, сквозь которую проступала не только внешность, но и глубокий обворожительный голос с лёгкой хрипотцой. Именно этот короткий миг ментального прозрения вонзился в воспалённый мозг, давая рассудку возможность зафиксировать ту сцену парижской ночи, где Геката стояла рядом с Пьером. Подобное покушение на магию девушки со стороны Андраса не несло за собой ничего, кроме стремления дать осознать этому ничтожеству, почему они оба оказались здесь лицом к лицу — не для объяснения, а для усугубления предстоящей кары и причинности, что только утяжеляет последствия. "Закройте глаза", а из темноты, отражённые от наступившей пропасти, послышались слова: "Вы будете помнить только эту тьму... мрак вернётся. Не я — именно он".       Андрас видел ту картину, которую воскресил в памяти Дюваля и слышал голос Селины, проникающий с дыханием в сознание вместе с мраком, который она обещала для смертного отребья: без угрозы, ровно, но глубиной, которая была способна утянуть за собой в пучину любую мысль к сопротивлению. Голос, который мог исцелять и пытать, дарить наслаждение и уничтожать. Этот неповторимый тембр пронёсся в разуме смертного, отчего тот судорожно схватился руками за голову, издав сдавленный, булькающий стон. На лицо Пьера легло такое напряжение, словно все мышцы свело в нечеловеческом напряжении, что, впрочем, не было далеко от правды. А та состояла в том, что среди эмоций, которые принесла за собой представшая картина, Маркиз уловил не только страх и непонимание от невозможности сопротивляться подступающей тьме, но и отголосок тлеющего желания до того, как голос Гекаты прозвучал в кабинете "Чёрного будуара" — оно было вязким, пахнущим низменностью и животным вожделением, которое схлопнулось как только Селина наложила на него своё проклятие, сменившееся короткой вспышкой восторга от непознанного, которое тут же потонуло в навеянной бездне неописуемого ужаса, где глаза незнакомки стали холодными и смотрящими на него, как на отвратительное недоразумение.       — Она... — прохрипел он, задыхаясь и выпучив распахнутые глаза, где плескался страх, который приносил немало наслаждения визави. — Эта... Это... она... — и осёкся, меча безумным взглядом по комнате, пока не наткнулся на стоящего перед ним и видя пылающий взор потустороннего существа, обещающего новую агонию, по сравнению с которой все его ночные кошмары показались бы детскими сказками. — Была... она... — прошептал Дюваль так, что демон, зрачки которого стали вертикальными, сощурился, прикипая всем вниманием к ноте в тоне, которую он не готов был услышать сейчас, когда разум этого недоноска прозрел на короткую секунду, но выдал саму гнилостную суть, отразившуюся ещё и во взгляде: на грани полного распада извращённая натура отразила эхо похоти заиметь и наказать, как привык наказывать за неподчинение тех, кого ломал на протяжении всей жалкой жизни — как привычка, ставшая инстинктом, не терпящим тех, кто смел обмануть, сказав, что мрак не вернётся, тогда как само его воплощение высилось перед ним.       Андрас стоял неподвижно, усмиряя в себе поднявшуюся демоническую ярость от увиденного, которую он не думал усмирять, но она давала ему нечто куда более упоительное — негласное разрешение начать действовать так, как велит его достоинство. Конечно, с поправкой на то, кем он является и кто владеет той, которую эта мразь вздумала вспомнить так, как он вспомнил. Необузданный гнев, только разросшись, под натиском контроля Высшего вмиг обрёл смертоносную форму арктического бешенства, требующего воплощения, которое сначала выразилось в оскале потревоженного зверя, получившего все бразды, чтобы вонзить клыки в горло своей жертве.       — Как опрометчиво, — ледяной тон Маркиза сопроводился мгновенным, незаметным для смертного глаза, движением руки, которая сомкнулась на горле Дюваля, намеренно впиваясь в кожу молниеносно отросшими когтями. — Сметь повторять фатальную ошибку и снова желать ту, кто принадлежит мне, — шипел демон, чувствуя сладкую дрожь в мерзопакостном теле в своей хватке. — Ты наконец поймёшь, что не осознавал всё это время, которое тебе было отведено её милосердием, и кем являешься на самом деле. Червь, возомнивший себя способным прикоснуться к части моей сути, — его когти вошли под кожу, пуская кровь, но пока не смыкая ладонь. — Субстанция, провонявшая смрадом, посмела осквернить дыханием воздух, которым она дышала, — Андрас не ослаблял хватки, чтобы в агонии удушья Пьер мог воспринимать его слова, сдерживая себя для продления агонии, в которую погружался смертный, и перестал скрывать пламя Геенны в своём взоре, немигающе вперённом в распахнутые красные от прилившей крови глаза, выдохнув последующие слова прямо тому в лицо. — Заставил её сопротивляться грязи, которую оставил на ней, посчитав её вещью. Но я не намерен объяснять истоки твоего преступления и покажу настоящую коллекцию, где ты станешь центральным экспонатом, — демон с глухим наслаждением видел, как взор напротив метался между его глазами и клыками, намеренно показывающимися при каждом произносимом слове. — У тебя будет много времени на созерцание своей так называемой ценности, чтобы ты успел насладиться каждым мгновением. Твой разум останется при тебе ровно настолько, чтобы ты мог в полной мере осознать, что с тобой происходит. Будешь тлеть, но иначе, чем трупы в могиле, — пауза, при которой уста Андраса растянулись в улыбку нечеловеческих размеров, демонстрируя пасть зверя. — Чувствовать и видеть, как каждая клетка органов, мышц, кожи, костей одна за одной превращается в сочащуюся слизь. И не сможешь умереть, — Маркиз неуловимо придвинулся ближе, вплетая обещанное в разум содрогающегося отщепенца, поддерживая своей силой. — Будешь молить о смерти, но она не придёт. Останешься запертым в темнице собственного разлагающегося тела на десятилетия, как редкий артефакт под замком. До тех пор, пока последняя клетка твоего жалкого организма не отомрёт, превратив тебя в лужу зловонного месива, которое всё ещё будет способно чувствовать, — рука Михаэлиса резко вздёрнулась наверх, запрокидывая голову сидящего выше, заставляя смотреть прямо на себя, тогда как из его когтей, погруженных в плоть на горле начал просачиваться мрак под кожу и заполнять собой всё существо сидящего. — Таковой я дарую тебе коллекцию мерзости, которую ты сам взрастил. Она станет отражением своего хозяина, где он сам занимает главное место в созданной им же экспозиции. Ты возвысишься в ней грязным, беспомощным, вечно страдающим куском мяса. И я оставляю за собой привилегию приходить и любоваться на экспонат, коим ты и являешься. Чтобы убедиться, как абсолютное ничтожество пожинает плоды своей никчёмной жизни, где ты совершил главную ошибку, помимо самого факта своего существования. — с этими словами Маркиз убрал руку с горла, давая крови хлынуть из глубоких оставленных когтями ран, из которых вился мрак, орудующий в теле и воплощая то, что было обещано смертному — запустить процесс гниения заживо.       Дюваль, хватая ртом воздух, откинулся в кресле, сотрясаясь в конвульсиях от страха и накатывающего неумолимой волной незримого воздействия силы Маркиза. Попытался закричать, но из его горла вырвался лишь сдавленный, булькающий хрип. А в глазах, которые, казалось, забыли, как закрываться, Андрас с яростным пылающим довольством увидел всепоглощающее осознание произошедшего и собственной необратимой обречённости. Теперь его разум занимал не страх, а обещание предстоящего настолько ярко, что он уже не контролировал ничего, включая образы, возникающие перед глазами, которые до этого были упёрты в возвышающуюся над ним фигуру нечеловека.       Он чувствовал, как недавно ещё холёная и ухоженная кожа руки, лежащая на подлокотнике кресла, теряет упругость не от возраста, а от самой необратимости. За этим последовало лёгкое, почти неуловимое, но явное покалывание, похожее на то, как немеет засиженная конечность. Пьер не понимал, что происходит, так как его рассудок, помутившийся после многих дней страха и алкоголя, отказывался воспринимать реальность, но не был способен отменить настойчивых ощущений, возвещающих о действительности того, о чём говорил ночной визитёр. Покалывание, медленно, но неумолимо, превращалось в глухое жжение, напоминая ощущение, когда на кожу выплескивается кислота, только на сей раз разъедающая субстанция находилась внутри, проедая себе путь наружу. Дюваль, следуя ощущениям, опустил взгляд на свои руки, и его дыхание прервалось от того, что кожа на тыльной стороне ладоней на глазах меняла цвет, становясь серой. За видом последовал слабый, едва уловимый, но уже различимый запах: сладковатый, тошнотворный аромат тления, который не спутать ни с чем. Дюваль попытался закричать, но из горла вырвалось лишь сиплое, булькающее клокотание, так как голосовые связки уже начали распадаться. И всё же он открыл рот в яростном крике, сумев выдавить из себя не более, чем вой, на который не последовало никакой реакции извне: фигура не двинулась, никто не откликнулся, дверь кабинета оставалась недвижимой, пока он вопил не своим голосом, больше похожим на влажное клокотание болота.       И тут Пьер ощутил новую волну страха: он останется один. Никто не придёт на его зов и никто не найдёт, давно остерегаясь безумия хозяина, когда слуги перестали заходить к нему без прямого приказа, который теперь он не мог даже прошептать. С ним останется только незримое присутствие тёмной силы, что поселилась не только в теле, но в каждой молекуле воздуха. В попытке сбежать, основанной скорее на инстинкте самосохранения, который ещё был жив в недрах разума, смертный попытался встать и не смог, ощутив, как каждое нервное окончание посылало в мозг сигналы боли и распада. Мышцы отказывались повиноваться, сокращаясь хаотично, как в агонии судорог, вызывая лишь серию конвульсивных подёргиваний, от которых тело закономерно сползло с кресла на пол, лишённое всякой опоры. Рухнув сначала на колени, туловище покачнулось и плашмя распласталось на уникальном персидском ковре, а в нос ударил запах пыли, старой шерсти, кислотность пролитого вина, смешанного с незнакомой нотой, но становящейся слишком чувствуемой из подобного унизительного положения — запах его собственного разлагающегося тела. Видимо снизу у самого пола, где воздух застаивался, он оказался особенно заметным. Воздуха откровенно не хватало, и мужчина начал биться в судорогах, пытаясь воззвать к остаткам мышц, чтобы перевернуться на спину. От усилий, затраченных на такое бесхитростное ещё раньше действие, он начал быстро дышать, когда ему всё же удалось лечь лицом к потолку, слыша, как воздух проходить сквозь размягчённое горло отвратительным бульканьем, ложась на язык тошнотворным вкусом гниения. Однако, вопреки ожиданию, рвотный рефлекс его не настиг из-за отмирающих нервов, не способных передавать даже такие примитивные сигналы в мозг, отчего во рту было невыносимо. Сердце при этом, чтобы было сродни чуду, колотилось от недавних усилий, грозя вырваться наружу, а кожа на теле и лице стала натурально гореть и чесаться. Не в силах сдержаться, смертный поднёс руку, чтобы почесать щёку, и ладонь, уже успев лечь на лицо, замерла прямо у него перед глазами, которые пока ещё видели слишком чётко. Затем пришло осознание, что на лице остался влажный липкий след, отчего он отдёрнул конечность и вперился в неё взглядом, как в чужую. Там под ногтями застряли кусочки... его собственной кожи, которая уже начала не просто менять цвет, а отслаиваться и слезать пластами, обнажая под собой влажную, сочащуюся сукровицей ткань.       Именно при таком зрелище и осознании увиденного Дюваля стошнило прямо на ковёр и собственный халат. Желудок, в котором не было ничего, кроме остатков виски и желчи, исторгнул содержимое с такой силой, что рёбра пронзила острая боль. Рвотные массы, смешавшись с отслоившейся кожей, с кровью, сочащейся из язв, которые уже начали появляться на его предплечьях, образовали на ковре отвратительное, буро-зелёное пятно, отчего запах усилился в разы и стал удушающим. Не сладковатым, а густым, заполняющим всю комнату смрадом гниющего мяса, каковой бывает у брошенных под палящее солнце трупов. Самое кошмарное, что он осознавал происходящее с предельной ясностью разума, который всё чётче и чётче осознавал истинные причины происходящего.       Дюваль перевернулся на бок, что отозвалось новой вспышкой боли в разлагающихся мышцах, и больше не пытался встать, растеряв последние силы и намерения к движению. Лежал и смотрел в одну точку. Кожа на его лице вздулась волдырями, которые лопались, оставляя после себя мокнущие язвы, и из них сочилась прозрачная, липкая жидкость. Губы потрескались и чернели по краям, возвещая о начавшемся некрозе, последней стадии. Веки распухли так, что он почти не мог видеть. Мир сузился до узкой щели, сквозь которую пробивался мутный, колеблющийся свет. Но даже сквозь эту щель он видел достаточно, чтобы заметить, как его пальцы на руках стали бледными, потом жёлтыми, потом зеленоватыми, и на кончиках уже проступала безошибочно узнаваемая чернота, которая означала гангрену.       При этом он чувствовал каждое ощущение, которое сопровождало изменение в его теле. Как некроз, начавшись с кончиков пальцев рук и ног, неумолимо ползёт вверх дальше, пожирая живую ткань и оставляя за собой мёртвую, отмирающую плоть. Такое нельзя было сравнить ни с чем, что он испытывал раньше. Это была не боль, а окончательно въевшееся в рассудок осознание собственного исчезновения. Когда части тела натурально перестают быть, и чувство подступающего небытия не трогает сознание, которое чётко фиксирует продвижение собственного распада вглубь тела, ближе к центру его существа. Ему не осталось ничего, кроме как слышать в темноте, насквозь пропитанной запахом его собственного разложения, странное шуршание, которое разум идентифицировал как движение нечто живого в стенах. Оставшись один в пустом доме, во мраке, который оставил его гнить, к нему пришло понимание, что за ним пришли — не наёмники, слуги или некто, кто мог его обнаружить. Напротив, этот звук не принёс за собой ничего, кроме знания, что его участь решат грызуны, почуявшие запах пищи. Однако ничто не могло сравниться с иным звучанием — тихим, влажным, чмокающим отзвуком, с которым его собственное тело разлагалось, как лопались чернильные волдыри, как кожа отслаивается от костей вместе с мышцами, а полость тела заполняется газами, требующими выхода. Как с каждым прожитым днём, или годом, он теряет человеческий облик, превращаясь в сплошную, сочащуюся гноем рану, сквозь которую в некоторых местах уже проглядывала кость. Глаза, затянутые мутной пеленой, почти ничего не видели, но всё ещё могли различать свет и тьму. Слух улавливал звуки подбирающихся то ли мышей, то ли крыс, и собственный распад, а нюх фиксировал стадии этого процесса. Причём всё происходило с такой ясностью, что разум отказывался проваливаться в беспамятство, оставаясь бодрствующим и ясным. Вспоминая каждое слово, сказанное ему ночным визитёром, обещающем десятилетия истинного кошмара, когда он станет главным экспонатом своей коллекции, без милости сойти с ума или провалиться в забвение, обрекая на осознание всего, что с ним происходит, каждую бесконечно долгую минуту этого ада наяву. Всё его существо затапливало незамутнённое осознание, что к нему прикоснулось нечто по причине того, что он сам осквернил непостижимое для него. И это непостижимое пришло к нему в виде высокого красивого и не знающего пределов визитёра, вернувшего ему его незнание сторицей, превратив его в то, чем он являлся для той, кого коснулся — мерзостью.       Вместе с этим прошивающим остатки его тела мыслью Дюваль закрыл глаза, насколько это возможно из-за почти сгнивших век, и понял, что ничего не кончится, пока последняя его часть не превратиться в гниль. И всё равно последняя молекула, пока её ещё можно назвать живой, будет нести в себе знание, почему она осталась существовать бесконечно долгие годы, напоминания каждым мигом, что сам Пьер навлёк на себя этот приговор.       — Предвкушение неизбежного, — глаза Дюваля распахнулись рывком, и он увидел перед собой того же мужчину, ощущая себя сидящим в кресле, как и много лет назад, или... — Тоже своего рода искусство, — Пьер уставился на демона сумасшедшими глазами от понимания: то, что он видел только что — ещё не наступило. — Ты видел лишь отголосок того, что тебя ждёт на самом деле. Смею заверить, — как подтверждение мыслей, незнакомец перед ним чуть наклонился, и Пьер не смог отвести взгляда от пламени глаз, рассечённого вертикальной пропастью зрачка. — Истинные впечатления окажутся куда более... умопомрачительными.       Не сводя взгляда от этого восхитительно серого от ужаса лица, Маркиз поправил манжеты белоснежной рубашки, смахнув с них невидимую пылинку длинными аристократическими пальцами, увенчанными матовыми чернильными ногтями без всяких следов крови или грязи. Его демоническая природа больше не выплёскивалась наружу, запрятанная до момента следующего визита уже к другому смертному. Встав ровно, мужчина усмехнулся с демоническим довольством, и небрежно кинул напоследок, уже разворачиваясь к выходу из кабинета, полного хаоса:       — Наслаждайтесь своей коллекцией, мсье Дюваль. Ведь она будет восхитительно расти с каждым незабываемо прожитым Вами днём.       Маркиз вальяжно проследовал к теням, из которых появился, а за его спиной раздался влажный, булькающий звук полный невыразимой муки: смертный попытался закричать, но его голосовые связки уже начали неумолимо разлагаться, потому из горла вырвался лишь сиплый, захлёбывающийся хрип. Андрас не обернулся, оставив позади себя пространство и человека, которому только что был вынесен самый страшный приговор из всех возможных, и медленно испарялся из материального мира на то мгновение, пока не оказался в паре кварталов от проклятого особняка Дюваля. Впрочем, с усмешкой подумал демон, имя уже было излишне, так как он двинулся в сторону следующей цели, а перед глазами становились картины того, как его приговор будет приводиться в исполнение час за часом, месяц за месяцем, год за годом — десятилетиями. Где само время станет палачом.       Андрас, вдыхая ночной влажный воздух, пропитанный свежестью и одновременно остаточными после дня нотами бензина, позволил себе наслаждаться предвкушением предстоящего свершения своей кары. Не видя, он знал, что смертник остался в кресле, пригвождённый самой невозможностью подняться не из-за незримых пут, а по причине того, что каждый нерв, мускул и клетка существа оказались охвачены одним-единственным, всепоглощающим процессом: разложением. А разум, до этого охваченный лишь паранойей и безумием фиксировал каждое ощущение, представляющееся ярким по воле Маркиза настолько, что все страхи, вплетённые в его сознание до этого, являлись не более, чем детским лепетом.       Но демон следовал дальше в ночь, сливаясь с тенями, но не спеша. Его лицо было спокойно и сосредоточенно, кроме глаз, которые продолжали выдавать его истинную природу, в которой не было удовлетворения. Пока. Потому он шёл, не оглядываясь назад, оставляя свою работу с дельцом за спиной законченной. Его ждал следующий претендент, кому будет оказана иная, но не менее внушительная честь быть посещённым самим Великим Маркизом. Тот, кто дал жизнь уникальной девочке, оставившей в выходце из Баатора неизгладимый след. Душе, которая ушла совершенной и законченной, с осознанием, что её жизнь не была напрасной. И потому визит её прародителю обещает быть соответствующим самому духу Элен.

***

      Тюрьма Санте встретила запахом хлорки, сырости и безнадёжности. Андрас стоял в сумраке, создаваемом тюремной стеной, и его фигура не отбрасывала тени в свете редких фонарей, что горели вдоль охраняемого периметра. Впрочем, заметить это было некому: сотрудники на вышках, убаюканные монотонностью ночной смены, дремали, привалившись к теплым стволам автоматов, а камеры наблюдения, фиксирующие каждый сантиметр тюремного двора, в его присутствии выдавали лишь помехи. Как и прежде, Маркиз прошёл сквозь стены, оказываясь в точке пространства, находящейся уже внутри всех человеческих заградительных барьеров, призванных для удержания преступников в поле зрения сигнализаций, замков и "всевидящих глаз".       Маркиз возник в коридоре тюремного блока, в котором содержался человек, обладавший весьма занятным флёром субстанции, насыщающим существо каждого смертного. Оглядев пустынное пространство, демон двинулся по направлению к одиночной камере, которую выторговал себе Де Моро ради зыбкого ощущения комфорта и собственной исключительности — ведь не пристало представителю одного из древнейших и респектабельных родов Франции просиживать своё наказание среди простого плебса, в заслугах которого значились лишь преступления против установленного законом порядка. На сей раз Андрас решил не скрывать своей поступи по бетонному полу, отчего та гулко разносилась по пространству, отражаясь от стен мягким, ритмичным стуком каблуков неизменно дорогих начищенных до блеска ботинок, заставляя редких полуночников среди заключенных настораживаться и прижиматься к дверным глазкам. Однако им не было суждено увидеть источник шагов, отчего от самой атмосферы у соглядатаев пробегал холодок по спине. Он двигался размеренно, отчего его походка звучала метрономом, отсчитывающим само приближение Высшего. Не было ярости, каковую он испытывал ещё несколько минут назад в кабинете Дюваля — та осталась в кабинете, как метка на территории охотника, оставившего свою жертву тлеть в оковах истинной силы демона. Пылающий взор притих в сосредоточении предстоящей встречи, которая обернётся для старшего Де Моро соприкосновением с самим роком, коим и должен стать Андрас.       Мужчина шёл без сладостного предвкушения расправы. Наоборот, её заменял хладнокровный расчёт, разбавленный эхом уважения к той, что покинула этот мир так недавно, что отзвук той души, отказавшей демону, ещё не утратил громкости. Себастьян смотрел перед собой и видел голубые глаза, подёрнутые измождением в полумраке особняка, который они покинули с Селиной в спешке, чтобы доставить Элен в больницу, чтобы более не вернуться. Голос девочки до сих пор звучал в его разуме с тихой ровностью от осознания сделанного выбора, и те интонации никак не вязались с усталым лицом почившей смертной. Те слова несли смысл, определивший её дальнейший путь, что оказался короче, чем мог бы быть, если бы не тот, к кому сейчас следовал Михаэлис. Но оттого столь скоротечная жизнь сумела оставить своё наследие не только брату, но и потустороннему существу, встретившему поистине редкость. Андрас не лгал и не лукавил, когда Элен попросила его подойти к больничной койке, протягивая его ладонь с чистой и кристальной благодарности... демону, природу которого так и не узнала. Но чувствовала существом, что пожимает руку неземному созданию, и не испугалась, а, напротив, хотела к нему прикоснуться, смотря в его глаза с признательностью, которую нельзя было облечь просто в слова. Потому тогда Себастьян сказал то, что сказал — что думал на самом деле в отношении хрупкой смертной, сумевшей найти в себе силы не изменить себе.       И как отражение сказанного теперь демон встал напротив железной двери камеры, смотря на ту, но видя тот прощальный взгляд, полный покоя и готовности уйти с чувством, которое так хотела подарить девочке Геката. Селина выполнила зарок, данный не только Элен, но и себе, отринув лёгкий путь, отказавшись просто выкрасть чужую судьбу ради возвращения погибшей графини. Снискала своим деятельным участием, которое в терминах демона, привыкшего к контрактам, можно было назвать служением, право исполнить свой замысел, как задумывала следуя тонким струнам мироздания, в которых ориентировалась и способна считывать малейшие нюансы. Доказала, что она не просто дьявольское создание, а та, что выстроила себя сама. В полном согласии с тем, кем стала последняя Геката: валькирия, умеющая чувствовать, отражение тьмы, в которой мрак уравновешивался светом, продолжение самого порядка вещей и способная сбалансировать их в себе так, что не являлось для неё ношей, а источником силы. Душа, взращенная сквозь тысячелетия перерождений и множество смертей, о которых Андрас знал только в общих чертах, не считая, разумеется, жизней Мари и Вэлери, сумевших покорить даже Высшего демона настолько, что он принял решение остаться с ней. Себастьян хотел узнать, как ей удалось то, что было неподвластно никому из известных ему существ, а знал он очень многих. Придёт время, когда он задаст этот вопрос на правах Создателя, чтобы узреть: как невозможное стало возможным, понять, каким образом триединое творение Первого Падшего сумело пройти то, что прошла Селина, и не просто выжить, но стать неповторимой и единственной. Творением, отрекшимся от Люцифера, поставив его на колени, и вручившем себя Великому Маркизу не как подношение или плату, а неоценимый дар, который не прекращал раскрываться перед Михаэлисом неисчислимым множеством граней, узнать которые не хватит и вечности, что они обещали друг другу.       А пока, опять же с властью Создателя уникальной Гекаты, Себастьян поставил перед собой задачу перевернуть страницу истории, которую выбрала Селина. Её хрупкая рука только приподняла исписанный лист, но финальное движение доверила сделать именно Андрасу. Именно доверила, зная, что он поступит так, как должно и как требует его демоническое естество, которое стоит на страже девушки и её планов, гармонично перекликающихся с его интересами. Снова Селина подтверждала свою способность верить в того, кому вверила свою судьбу, и верный своему слову Маркиз не даст ей усомниться в даре, преподнесённом ею.       Один шаг, и полумрак ночного коридора поглотил невидимую ни для кого фигуру и вынес своего хозяина в пространство помещения за дверью. Воздух в камере оказался более спёртым, холодным и неподвижным. Казалось, сама атмосфера этого места, пропитанная запахами карболки и липкого отчаяния, которое, словно грибок, въелось в сами бетонные стены, была тяжелее, чем снаружи. В этом узилище, лишённом даже намёка на дневной свет, время не двигалось вперёд, а застывало вязкой, бессмысленной, тягучей субстанцией, оставляя на своих обитателях нестираемую печать обречённости и медленного, неумолимого угасания.       Антуан Де Моро, некогда могущественный и безжалостный глава древнего рода, а ныне просто заключённый, лежал на жёстких, продавленных нарах, застеленных грубым, колючим одеялом, и невидящим, застывшим взглядом буравил серый, покрытый паутиной трещин потолок. Крах его империи, которую он строил десятилетиями, не брезгуя ничем, был стремительным, ошеломляющим и абсолютным. Усилиями старого прокурора Лефевра, подкреплёнными неопровержимыми, собранными его же собственными детьми и их загадочными покровителями доказательствами, всё, чем владел Де Моро и чем кичился, обратилось во прах. Репутация, власть, богатство, страх, который внушал окружающим, были отняты в один миг, словно театральная декорация, рухнувшая после финального акта. Осталась лишь эта просторная, но крайне неуютная бетонная камера, составляющая три на четыре метра убогое, казённое пространство, в котором клокотала не безысходность и приятное для любого нечистого отчаяния.       Оказавшись в углу помещения Андрас ощутил знакомые его роду жгучую ненависть, которая держала Антуана от падения в бездну, устроенную ему наследниками, став единственным смыслом бесславного существования. Маркиз, для которого подобное поглощающее чувство не было необычным, считывал эти вибрации безошибочно, как и то, на кого они могли быть направлены. На казалось бы уничтоженного бывшего прокурора, для кого преданность делу стала неудобной для империи Де Моро так, что тот решил его унизить, лишив карьеры и дела всей жизни. На презрение к сыну, кто больше не мог верить отцу, и предал его, сбежав с ворованными документами почившей супруги, на костях которой выстроил собственное положение в обществе. К дочери, которая на суде посмотрела на него лишь однажды уже после оглашения приговора без всякого торжества и злорадства, окинув отца таким удушающим спокойствием, словно его облили грязью прилюдно. Антуан ненавидел её больше всего и злился, ещё недавно полагая, что больное сердце по ошибке названной дочерью могла стать ему союзником в его чаяниях получить всё, но отказалось останавливаться и продолжало биться, отсчитывая дни его власти. Элен не была его продолжением — Де Моро никогда не рассматривал отмеченную скорой смертью девочку, как часть своей крови. Наоборот, средством, посредством которого мог обрести такое влияние, что перед ним не осталось бы закрытых дверей не только во Франции, но и за её пределами. Антуан и подумать не мог, что это тщедушное отребье сможет столь быстро низвести его в пыль, которой всегда брезговал. Найти союзников и привлечь их на свою сторону, чтобы пройтись безжалостным катком по всему, что он создавал. Он ждал смерти Элен, которая, как ему сообщили всё-таки наступила, но поздно, когда уже не осталось ничего, с чем он себя ассоциировал — властитель, глава рода с именем, которое боялись и уважали, с которым считались и остерегались впасть в немилость. А теперь он стал хуже, чем те, кто испытывал перед ним страх.       Все эти мысли, вертевшиеся в нём изо дня в ночь и из ночи в день, вгрызались в его сознание ржавой, тупо заточенной пилой, лишая сна. Заставляя лежать в темноте, прокручивая случившееся со всех сторон, как заезженную пластинку, ища выход из тупика, в который его вогнали. Но спасение не приходило, оставляя за собой неприятно пульсирующее осознание собственных ошибок и упущенных возможностей, которые продолжали разбегаться с каждой новой попыткой увидеть брешь в выстроенной вокруг него крепостной стене. Оттого его ненависть не угасала, а только набирала обороты, поддерживая рассудок в ясности, от которой его уже мутило, как от яда, который не убивал, а продлевал агонию, воздвигнутую на всепоглощающей злобе. На всех, и особенно на ту, что даже из могилы продолжала торжествовать над его раздавленным эго.       Маркиз не читал мыслей Антуана, но его тысячелетний опыт подсказывал ему, о чём он думает, видя лишь болезненный блеск глаз, обращённых в потолок. Пульсацию зрачков от гулко проносящихся размышлений, выраженных в коротких рваных движениях рук, на которых лежал смертный. Считывая ритм дыхания, иногда сбивающегося при особо сильных эмоциях, и подергиваниях в вытянутых ногах, скрещенных в лодыжках. Де Моро продолжал бороться, даже если предметом его схватки становились не суды, а призраки, приведшие его в эти голые стены. Он не был сломлен, как Дюваль — наоборот, его внутреннее состояние было способно оседать на бетоне живой материей, говорящей о том, что он продолжает бежать от реальности, не осознавая, что конечная цель эфемерна, так как он изначально был никем.       Воспользовавшись этим моментом высочайшего смятения смертного Андрас вышел из тени, как делал до этого в доме Дюваля. Признавая, что наблюдать за Де Моро не было так захватывающе, как за Пьером, бьющегося в собственной бездне запертой в капкан дичью. Здесь требовался иной подход, в который подмешивалось не только его желание показать Антуану его суть, и отдать дань памяти ушедшей на покой душе. Этот шаг не был замечен мужчиной, как как он оставался поглощённым собственными мыслями о наступившем крахе, которые демон был намерен развеять, как не просто несостоятельные и не стоящие внимания, а как новый виток падения в пропасть. Маркиз не говорил, но дал почувствовать своё присутствие в самом изменении атмосферы, где звуки стали распространяться иначе, найдя новое препятствие для привычного продвижения. Тишина, до этого прерываемая редким шорохом ткани, предстала живым существом, которая впитывала в себя любой отзвук. Себастьян видел, как Антуан на мгновение замер, раздражённо нахмурившись, что нечто заставило его отвлечься от собственных мыслей, вдруг ставших приглушёнными самим сгустившимся воздухом. Смертный моргнул в непонимании от изменившихся ощущений себя в реальности и обвёл взглядом потолок, затем спустился к стене, у которой стояли нары, потом к противоположной, откуда на периферии уже была видна фигура, до этого отсутствовавшая в камере. Мгновение на осознание, и Де Моро рывком сел на кровати, вперившись горящим возмущение взглядом в пришедшего. Михаэлис видел, как не утративший цепкости взор прошёлся по нему с оценкой, выдавая в нём человека, привыкшего к расчёту и власти настолько, что даже не трудился следовать нормам приличий. От этого мысленного замечания демон почти усмехнулся, но его мимика оставалась нечитаемой, так как привычка контролировать любое проявление себя во всех ситуациях была его второй натурой. Более того, перед этим человеком не требовалось разыгрывать роль, так как зритель не представлял для него никакой ценности, кроме той, что можно с ним сделать.       — Как ты вошёл? — резко, грубо и хрипло от того, что Де Моро давно не говорил, и с такой интонацией, которая выдавала неудовольствие явлению незваным гостям, которые в его мире не смели его тревожить без позволения, на что демон никак не среагировал, но его губы на миг дрогнули в презрительной усмешке. — И от кого ты? — Андрас не думал его удостаивать немедленным ответом, скользя по Антуану не оценивающим, а исследовательским взором, как если бы перед ним был не экспонат, а досужий вредитель. — Отвечай немедленно!       Маркиз, не скрывая своего удовольствия от реакции Де Моро на своё появление, медленно обвёл взглядом убогую обстановку камеры: облупившуюся краску на стенах, ржавую раковину и грубое одеяло на нарах, свисавшее до покрытого выбоинами и трещинами бетонного пола. Явственно усмехаясь, что всё влияние кричащего со стороны свелось к этому виду, на получение которого было истрачено столько бумаги с ходатайствами о предоставлении "личных апартаментов". В изгибе тонких чувственных губ демона читалось брезгливое превосходство, низводящее это комично требовательное... существо до очередного предмета окружающей убогой обстановки. И когда алый взгляд, лишённый всякого намёка на потустороннюю природу остановился на Антуане, демон заговорил.       — Ещё недавно Ваше бывшее доверенное лицо задавало мне тот же самый вопрос, — произнёс он с напускной рассеянностью, словно говоря это в сторону, а не собеседнику. — Мой ответ, как я могу судить, показался ему чересчур... образным, — его бархатный баритон одним своим звучанием выбивался из атмосферы, преобразуя её в насмешку над реальностью. — Полагаю, куда более уместно с Вашей стороны спросить о целях моего прихода.       — Тебя подослал Лефевр? — прошипел Антуан, сжимая кулаки на коленях. — Тогда можешь передать ему, что я ещё доберусь до него, и он пожалеет о том, что остался... — Де Моро не закончил, видя, как плечи стоящего в нескольких шагах мужчины дрогнули, а из изогнутых в насмешке губ вырвался прерывистый выдох смеха, который не обратился в голос, и именно этот выдох послал по коже мурашки от неясной силы, которая сопроводила этот жест и сгустила воздух в камере ещё сильнее.       — Занятное замечание, — ещё посмеиваясь проговорил демон. — В своём положении Вы выбрали путь мелодрамы, — и сделал шаг в направлении к нарам, отчего Антуан чуть отстранился, показательно медленно, но Андрас видел, как его мышцы коротко сократились в рефлексе попытки скрыться. — В таком случае отвечу Вам в Вашем стиле: я здесь не по поручению мсье Лефевра, — снова шаг, сокращающий расстояние между ними до метра. — Потому Ваши угрозы пусты, как и Ваша жизнь, — и остановился в полу шаге от мужчины, и его голос утратил всякую тень сметливости, став предельно серьёзным и чётким. — Я пришёл поговорить о Вашей дочери, — Де Моро дёрнулся ещё раз при последнем слове, а его лицо исказила гримаса такой злобы, что прошлое выражение предстало бледной тенью, подсветив всю подноготную нутра смертного.       — Элен... — Антуан выплюнул это слово с таким уничижительным пренебрежением, словно на язык попало нечто неудобоваримое, что глаза Маркиза на миг вспыхнули заревом, впрочем мужчина этого не заметил, так как его взгляд накрыла пелена чистейшей злобы. — Эта дрянь мне не дочь...       Договорить Де Моро не успел и не успел даже испугаться от короткого ощущения закрытия собственного рта, которое на этом не закончилось. Он увидел, как пространство перед ним исказилось, а затем его челюсть, повинуясь чужой, чудовищной воле, захлопнулась с нечеловеческой силой. За этим последовала не просто боль, а ослепляющая, всепоглощающая агония, что взорвалась в его черепе, сопроводившаяся треском зубов. Те начали крошиться с отвратительным, скрежещущим хрустом под незримым воздействием. Осколки эмали и кости вперемешку с кровью заполнили его рот. Челюсти, сжатые невидимыми тисками, не позволяли ни закричать, ни выплюнуть эту кашу из крови, слюны и обломков. Отчего эта густая, острая от осколков и солёная смесь хлынула в горло, не давая вздохнуть. Месиво проникло в трахею и пищевод, а судорожные движения выталкивали часть через нос, не давая и шанса для спасительного дыхания. Антуан, судорожно содрогаясь, захлёбывался, издавая булькающие, удушливые звуки. Голубые глаза, которые лишь отчасти были унаследованы его дочерью, расширились от ужаса и невыносимой, непередаваемой боли, вылезая из орбит. Руки судорожно схватились за горло, царапая кожу в наступающем от ощущении скорой неминуемой смерти безумии. Всё его тело свело в тугой узел безысходности, содрогаясь в конвульсиях, продиктованных борьбой за выживание, которое никак не зависело от его усилий, а только от чужой воли, которая и ввергла его в это состояние.       Носитель же этой воли рассеянно наблюдал за потугами Де Моро без всякого выражения на лице, которое больше напоминало бесстрастную маску. Только пристальный взгляд выдавал ожидание момента, когда лёгкие Антуана не начнут гореть от недостатка кислорода. Пока его сознание, затуманенное болью, не начнёт погружаться в бездну. Когда внутренние слизистые не начнут кровоточить от наносимых обломками костей зубов ран, добавляя в агонии новых оттенков отчаяния и невозможности сопротивляться. Когда же Антуан совершенно потерялся в пространстве, чувствуя только боль, и рухнул в кровати на бетонный пол с отвратительным шлепком, Маркиз сделал шаг назад не для того, чтобы дать пространство, а для лучшего угла обозрения за разворачивающейся сценой издыхания. Его глаза, разгорающиеся ярче с каждой секундой, считывали бешеный стук сердца, зашкаливающий пульс, вздутие вен на шее и показавшихся из-под кожи сухожилий от непреодолимого удушья. Он знал досконально человеческую анатомию, как и реакции на любое сокрушительное воздействие, и не торопился, давая смерти подобраться максимально близко, что приближалась с каждой минутой столь занимательного зрелища. И когда кончина замаячила в телесных реакциях, становясь уже в секунде до того, как стать реальностью, взгляд Андраса вспыхнул заревом, осветившем камеру алой вспышкой, и позволил челюстям разжаться. Одновременно с этим на пол хлынуло всё, что до этого мешало Де Моро дышать, извергаясь изо рта потоком крови, слюны и осколками зубов. Горло судорожно сокращалось в рефлекторном приступе избавиться от всего, что мешало воздуху проникать в обожжённые, сжавшиеся от отсутствия дыхания лёгкие, и одновременно втягивало в себя жадные глотки спасительной субстанции, отчего от стен отражался гомон судорожных всхлипов и неконтролируемой одышки. Тело сотрясали такие конвульсии, что мужчину буквально подбрасывало на полу, и тот пытался инстинктивно занять более удобное положение, чтобы отдышаться и глотнуть больше спасительного кислорода. От судорожного дыхание кровь и слюна расплескивались по бетону брызгами, а окровавленные губы сушило от стремительно запекающейся на них крови. И сквозь эту какофонию собственной агонии он слышал голос, который не был громким, но чётко перекрывал всё происходящее.       — Это за "дрянь", — бесцветно и без всяких эмоций говорил Андрас, стоя на своём месте и не сводя спокойного взгляда с Де Моро, в котором не было ничего, кроме презрительного внимания, сжигаемом в пламени Ада. — Вам следовало бы знать, что в моём присутствии недопустимы оскорбления тех, кто доказал своё превосходство над Вами, — он продолжал, наблюдая, как Антуан перекатывается с живота на бок, а затем чуть откидывается на спину, смотря перед собой невидящими глазами, но его голова оставалась склонённой, чтобы дать вытечь всему, что накопилось в полости рта. — Ваша дочь, в отличие от Вас, была личностью. Обладала достоинством, волей и чистотой, которых Вы, со всей Вашей властью и богатством, были лишены с рождения, — Маркиз сделал пол шага, останавливаясь рядом с алой лужей, в которой виднелись белые вкрапления крошки зубов. — Именно это различие между вами не дозволяло ей желать Вам смерти, — и его голос стал тише, задумчивее, когда вспоминал слова Селины, передающие их разговор с Элен и об отказе девочки от мщения. — Она хотела для Вас долгой и беспросветной жизни, которая сама по себе станет для Вас наказанием. С осознанием Вашего падения и никчемности, — Андрас мгновенно выплыл из тех образов и склонил голову к плечу, смотря на дрожащего мужчину у своих ног. — Я намерен исполнить её волю в своём стиле, далёком от всякой мелодрамы, хоть и не разделяю её взгляда на Вашу участь, — с этими словами Себастьян медленно присел на корточки рядом с корчащимся от боли Антуаном, взирающим на него с беспросветным, парализующим ужасом и дрожью на устах, что блестели от крови от судорожного дыхания, распространяющего алые капли и слюну, и изучал его взглядом хирурга, выбирающим наиболее точный инструмент перед решающим надрезом. — Элен видела Вас яснее, чем Вы понимали сами себя, — он говорил шёпотом, отчего слова вонзались в лихорадочный разум смертного сильнее клинков. — Вы — оболочка, Де Моро. Вся Ваша жизнь представляет собой череду попыток наполнить пустоту внутри себя вещами, деньгами, властью над теми, кто, по Вашему недалёкому мнению, слабее Вас, — Себастьян положил руки на колени и переплёл пальцы в кулак. — Но что бы Вы ни делали пустота оставалась пустотой. Пожирающей всё, что Вы в неё бросали. Вы не имели ничего, что можно было бы дать взамен, так как ничем не обладали никогда, — на миг взгляд Андраса стал пристальнее и в нём просматривался оттенок воспоминания. — Поэтому Вы ненавидели свою дочь, потому что она была наполненной, — Маркиз сделал паузу и продолжил, видя, как лихорадочный взгляд затягивается поволокой смирения от того, что говорящий бил в самую суть, от которой Антуан прятался все года, желая дать прочувствовать свою ничтожность в сравнении с больной девочкой. — У неё было то, что можно предложить этому миру, в отличие от Вас, но Вы выбрали презирать эту силу, недоступную Вам. Сломать её волю и достоинство, сломать и низвести до своего примитивного уровня, не осознавая, на кого направлены Ваши так называемые усилия, — и чуть склонил голову, отдавая дань памяти той, о ком говорил. — Вы вознамерились покуситься на то, что такие, как я, ищем веками. Без понимания, какой редкой ценностью была её душа. — демон снова серьёзно посмотрел на Де Моро. — Она не желала переиграть Вас так, как Вы привыкли вести свои дела. Она жила так, как велело ей благородство, глубину которого Вы не в состоянии постичь, и оказалась крепче, — как в замедленной съёмке, Андрас протянул руку и почти невесомо коснулся лба Антуана, который вмиг вытянулся на полу струной, словно его растянули за руки и за ноги, чувствуя нечто в самом своём существе. — Элен обрела свою завершённость, — его пальцы, всё ещё касавшиеся лба мужчины, начали покрываться чернильной дымкой первородной силы Падшего. — А я подарю завершённость Вам, — эта мрачная вуаль накрывала кожу и начинала просачиваться вглубь, под кожу, потянувшись по приказу обладателя к тому, что делало человека человеком с точки зрения не поступков, а биологического вида. — Вы получите то, что она желала для Вас, но с моими правками, Де Моро. Вы проживёте ещё достаточно долгую, чтобы забыть, что такое быть человеком, коим никогда и не были. — Маркиз видел, как глаза, раскрытые к нему, теряли осознанность. — Я верну Вам себя, кем Вы являлись. Заберу то, чем так и не научились пользоваться. Всё, что составляет эмоциональный спектр смертного, ощущения, восприятие. Вы перестанете чувствовать, став истинной пустотой, которой были все годы. Не обременённой амбициями, желаниями, страхами. Вы обретёте себя настоящего и это, Де Моро, будет длиться вечно даже тогда, когда естественный ход жизни прервётся. Даже в небытие за Вами не последует ничего. Но Вам не суждено заметить этого, — с последними словами демон убрал руку.       Как только Маркиз это сделал, Антуан рухнул на пол, смотря перед собой невидящим взглядом. Его глаза стали пустыми и стеклянными, как у куклы, не выражающей ничего, кроме того, что говорил Маркиз — всепоглощающей и безвозвратной пустоты. Его тело всё ещё сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь — остаточные явления пережитой агонии, продиктованные не сознанием, а чистыми вегетативными рефлексами, которые отныне будут составлять всё его существование до естественной кончины. Де Моро будет жить, его сердце биться, лёгкие вдыхать воздух, но все его реакции на любые внешние и внутренние раздражители испарились. Не будет ни мыслей, ни инстинктов в случае травм или угрозе жизни — просто лишённая нутра оболочка, не способная к самоанализу или анализу чего бы то ни было в принципе. Властный, жадный и ненасытный в своей жестокости Антуан Де Моро перестал существовать как личность, став воплощением беспросветности и ничтожности, которое утеряло всякую способность осознать себя таковой. Из его глаз, из ушей, из носа начала сочиться тонкая струйка дыма, неся в себе осколки его личности.       Когда последняя эмоция покинула тело Антуана, на полу камеры лежал человек в его физическом представлении, но внутри не осталось ничего, что его бы делало таковым по сути. Андрас медленно поднялся и отступил на шаг, кинув оценивающий взгляд на Де Моро, который отныне не представлял ни малейшей угрозы не только для Даниэля, но и для любого другого. Затем повернулся и вышел из камеры так же беззвучно, как и вошёл. За его спиной Де Моро, бывший глава двух старых родов, бывший владелец половины Парижа и по совместительству бывший человек, моргнул. Механически сел на полу, не замечая ни собственного состояния, ни кровавых следов повсюду и замер, смотря в стену перед собой, за которой скрылась последняя тень, которую не отбрасывал единственный в потолке светильник. Но Антуан не фиксировал этого явления никак — способность к таким незначительным проявлениям разума или оценкам истлела навсегда.

***

      Ночь ещё не до конца отдала свои права рассвету, когда Андрас, покинув здание тюрьмы Санте, ступил на пустынные, влажные от недавнего дождя мостовые Парижа. Город, ещё не стряхнувший с себя оковы сна, лежал перед ним, окутанный предрассветной, серебристо-серой дымкой. Воздух, прохладный и на удивление чистый после заточения в спёртой, пропитанной человеческими миазмами камере, наполнял его лёгкие, но не приносил того успокоения, какого можно было ожидать после столь изысканно исполненной работы. Напротив, внутри, в той сокровенной глубине его существа, где клубилась его истинная, демоническая сила, всё ещё пульсировал горячий, тёмный источник ярости падшего.       Он не нуждался в отдыхе, так как не был подвержен ни усталости, ни эмоциональным переживаниям — последние были чертой не демонов, а Гекаты, которой время от времени требовались тишина и покой, чтобы выдохнуть. Однако даже демону требовалось нечто похожее, но с другим смыслом — посадить на цепь выпущенного на волю зверя ради того, что было свершено. Дать себе время выйти из того кровавого, хищного, всепоглощающего угара абсолютной и изощрённой жестокости, в который сам себя загнал ради задуманного. Нет, контроль никогда не изменял ему и продолжал служить верно, но слишком долго он нёс эту ярость в себе, которая, наконец, нашла выход сегодня ночью. Её концентрация достигла пика и схлынула, оставив за собой послевкусие изысканного удовлетворения, которым хотелось наслаждаться. Оттого Великий Полководец шёл по набережной Сены, мимо тёмных, запертых на ночь книжных ларьков букинистов, позволяя себе затишье, где контроль был направлен не на планомерное уничтожение и воплощение давно лелеемого, а на собственное хладнокровие. Эхо криков и других звуков, составляющих симфонию ночных часов, ещё звучали в сознании стройной мелодикой страдания. Оценивая про себя содеянное, как законченный этап, получивший финальное завершение так, как он того желал: мир получил очередную коллекцию с центральным экспонатом, которая вобрало в себя всё, что представлял собой Дюваль, а память смертной девочки почтена самим исполнением её желания на манер Великого Маркиза.       Рефлексия была недолгой, абсолютно аналитической, чтобы в очередной раз пройтись по всей цепочке рассуждений, которые и привели его к точке, что обрисовалась в конкретных действиях. Разумеется, ни сожалений, ни сомнений, ни волнений не существовало в парадигме мира Великого Полководца, ибо то, что он делал, всегда было стратегически просчитано на несколько шагов вперёд, с учётом всевозможных развилок из причин и следствий. Скорее, он вкушал безупречность и чувство свершения давно планируемого. Как охотник предвкушает трапезу, так и наслаждение после добычи должно не только насытить, но и привнести удовольствие от удачной охоты. Таковая и имела место сегодня ночью, потому демон, как тот, кто никогда не отказывает себе в наслаждении, погружался в это ощущение всем своим существом.       По мере продвижения по пустынным улицам Парижа, над которым высилось небо, слегка тронутое первыми отблесками восхода, мысли Андраса от насыщения постепенно переходили к другому объекту дум. Расстояние от районов тюрьмы Санте и Сен-Жермен увеличивалось, и вместе с тем всё явственнее проступало осознание, что он целенаправленно идёт по маршруту, ведущему к особняку на окраине города. Мысли о свершившейся сатисфакции и причинах для неё отступали, выходя на совершенно неожиданный путь в размышлениях: он возвращался.       Эта короткая вспышка в разуме заставила его замедлить шаг, так как в ней, такой простой и примитивной, вдруг обозначился смысл, которого не было ранее. Маркиз подбирал аналогии, строил витиеватые размышления, но ни одно из них не могло нащупать то, что он ощущал — именно возвращение. Не в том контексте, который обозначал следование обратно после дел, миссии или исполнения приказа. Эту миссию определил он сам без чьего-либо соизволения — только его собственное желание наконец получить своё. Он не просто шёл, а хотел вернуться. Не тогда, когда дело сделано, а именно тот оттенок мысли, что даже если бы он не закончил, всё равно демон шествовал по этой улице обратно. Потому что он хотел быть там, где в нём чувствовали необходимость. Селина никогда не ставила условий, ни разу не просила прибывать в определённое время, если Маркиз сам назначил себе дела, но... он просто хотел. Хотя демоны по своей природе самодостаточны, абсолютны, завершены в своём совершенстве, как и их желания и интересы, которые они никогда не игнорировали.       Андрас остановился на небольшом каменном мосту через один из рукавов Сены, вертя мысль, сродни озарению под разными углами и находя её совершенно непривычной. Вода под ним текла плавно, отражая бледнеющее небо и редкие, ещё не погасшие фонари. Мужчина опёрся о холодные, влажные перила и замер, глядя на воду, позволяя себе погрузиться в новый оттенок знания, дышать предрассветным воздухом, чувствуя, как его демоническая сущность, всё ещё вибрирующая от пережитого напряжения, начинает успокаиваться, словно море после шторма. И на самой периферии трепетало осознание, что ему есть куда возвращаться независимо от того, где он был. Андрас закрыл глаза и настроился на связь с Гекатой, не чувствуя ни нетерпения, ни ожидания, ни волнения, а простое, неказистое, но при этом безмятежное спокойствие. Как остов доверия, которое Селина даровала ему вместе с собой, выраженное в знании: её демон придёт тогда, когда посчитает нужным и необходимым для себя. Несмотря ни на что, Геката сохранила способность верить, не слепо, а обоснованно. При этом Михаэлис готов был поразиться самому себе, что его суть не восставала от желания напомнить о себе. Наоборот, он хотел чувствовать это знание всем своим нутром, которое предстало невероятно сложным и глубоким в своей новизне. Где обладание внезапно и органично заменялось... обретением, которое представало куда более широким и достаточным понятием, чтобы вместить всё, что он ощущал в себе, в Селине и в пространстве между ними. Ощущение взаимной необходимости, выраженной не в попеременной победе за главенство, а то, что эта игра была не целью, а средством. В котором новизна, судя по всему, не иссякнет. Геката сама по себе являлась бесконечным, постоянно меняющимся, постоянно ставящим перед ним новые загадки и задачи процессом совместного существования с той, кто была равна Великому Полководцу по силе, но совершенно иной по своей сути.       Мужчина открыл глаза, когда небо над Парижем уже окрасилось в нежные, пастельные тона. Ночь окончательно уступала свои права новому дню, будя город своим пришествием. Постепенно появлялись редкие прохожие, зазвучали звуки первых машин, скользящие шинами по лужам, оставленным дождём последних дней ноября. Жизнь делала вдох после сна, и Андрас чувствовал себя частью этого первого глотка воздуха, потому что он должен быть здесь, так как именно в этом месте была сама причина его пребывания в этом мире. Чтобы встретить это новое начало и дня, и в мыслях, Себастьян оттолкнулся от перил и продолжил свой путь, уже без удивления фиксируя, что шаг стал целеустремлённее. Просто чтобы увидеть глаза, которые были для него дороже всех ценностей. Услышать понимающее молчание или, наоборот, ироничную колкость, произнесенную с мягкой насмешкой — с Селиной никогда нельзя быть уверенным наверняка. И ему нравилась чувствовать эту неопределённость, которая существовала только в отношении неё, так как остальная жизнь Великого Маркиза всегда была под контролем и под его неусыпным бдением. Таков был их баланс, балансирующий на множестве опор, которые они укрепляли день ото дня и строили новые, не гнушаясь проверять их на прочность. Ибо кто, как не они знают, что такое вечность, но её можно сделать наполненной. Особенно когда открылось желание возвращаться просто так, без видимой причины, которую нельзя облечь в достаточные слова, но было одно, способное вместить суть — присутствие другого.       Андрас свернул за угол на тихую улицу, в конце которой выплыли знакомые стены особняка. Идя по тропинке вдоль дороги, он не отводил от него взгляда. Деревья, окрашенные красками осени, отбрасывали тени на тротуар, ложась чередующимися полосами света и тени. И если бы кто наблюдал, то увидел, как шаги высокого статного мужчины прекратились, а из тени, в которую он вступил из полоски света, уже не вышел никто.       Мужчина возник посреди гостиной, в которой царил полный порядок. Камин не горел, так как единственные бодрствующие существа в доме не требовали тепла. Белоснежный рояль сливался с рамами панорамного в пол окна, ведущего на парадную перед домом площадку. С неё, обойдя особняк, можно попасть в сад, разбитый давным-давно, но обретший строгую симметрию и ухоженность от руки требовательного демона. Диван и кресла были готовы принять в свои объятия местных обитателей. Над камином висела огромная плазма, словно вызов самому духу старинного, но приведённого в надлежащий вид дома. Лампы расставлены так, чтобы служить точечным мягким светом без раздражения зрения. Низкий журнальный столик посередине, блестящий стеклянной прозрачной поверхностью без единого следа пыли или развода.       Осмотревшись, демон уловил спокойную поступь в стороне, где располагалась кухня. Первый шаг в том направлении сопроводился шипением и неслышным ни для кого, но явственно улавливаемым острым слухом Маркиза ругательством, отчего на его лице расцвела снисходительная понимающая улыбка. Она не покидала его лица всё время, пока мужчина не остановился на пороге просторной кухни, обставленной им с преломлением к его вкусу и профессиональной необходимости. Скрестил руки на груди, наблюдая, как Геката резко хватает турку с плиты и выливает содержимое в раковину, споласкивая ёмкость водой. Озарённое утренним светом пространство с нахождением в нём Селины, пытающейся, судя по всему, не в первый раз приготовить себе кофе, наполнило недавно обращённое к первородной тьме нутро теплом.       — По-моему, я изведу последние запасы зёрен, — кинула девушка, доставая банку с кофе и снова приступая к приготовлению, очевидно зная, что он здесь.       — Я пересмотрю объёмы закупок для твоих экспериментов, — ответствовал Андрас, вступая в помещение, отчего его отражение двинулось на поверхностях медных сковородок и кастрюль, подвешенных над центральным островом, стоящим напротив плеяды длинного кухонного гарнитуры во всю стену с большим окном.       — Буду признательна, — по-прежнему напряжённо произнесла Селина, отправляя зёрна в кофемолку.       — Не стоит, — мужчина встал рядом с ней и мягко отстранил её от стола, приступая к помолу. — Достаточно предоставить дело тому, кто может приготовить кофе с первого раза идеально.       — Издеваешься? — Геката сверкнула на него взглядом, в котором не было злости, а только усталое принятие несостоятельности собственных попыток повторить вкус напитка, который готовил Андрас.       — Немного, — хмыкнул тот, отключая кофемолку и сноровисто высыпая из неё содержимое в чистую турку.       — Я не сдамся, — шутливо пригрозила Селина, опускаясь на барный стул неподалёку рядом с высоким столом, предпочитая сидеть именно там, а не за небольшим столиком у стеклянных дверей, ведущих в сад.       — Охотно верю, — Андрас, не оборачиваясь, налил в ёмкость воды, засыпал нужное количество сахара и только затем посмотрел на Гекату. — Отступление не в твоих правилах.       — Разное бывало, — рассеянно заметила девушка, смотря в окно на залитый солнцем пейзаж.       — Тактическое отступление не в счёт, — и Селина перевела удивлённый взгляд на демона, вглядываясь в его глаза так, как могла только она: без напора или давления, но при этом видя то, что другим незаметно.       — Когда оно заканчивается, — уже тише и ровнее, и Маркиз безошибочно уловил перемену вектора их разговора: девушка вроде бы безликой фразой осторожно интересовалась, как прошла ночь у демона.       — Да, оно имеет такое свойство, — спокойно проговорил тот, оборачиваясь к плите именно в тот момент, когда пенка на кофе подступила к краю турки, и не видел, как Селина на миг прикрыла глаза, понимая его ответ, как подтверждение окончания не просто партии, а получение гарантий сохранения результата их дела с Де Моро.       — В отличие от кофе, полагаю? — наблюдая, как демон ровной струёй наливает чернильный напиток в чашку из тонкого фарфора, и смотря на него с таинственной мягкой улыбкой.       — Пока ты его просишь, он не закончится.              Селина не собиралась вызнавать подробности или спрашивать прямо, однако то, как держался Андрас, говорило само за себя, как и его манера поддерживать многослойный разговор. Его размеренные уверенные движения были как всегда точны, без лишнего напряжения или замедления. Широкая спина с проступающими играющими мышцами под рубашкой не были напряжены.       Геката не хотела спрашивать не потому, что не желала знать подробностей, а именно потому, что видела: охота Великого Маркиза закончилась с тем результатом, который его полностью устраивал. Девушка никогда не требовала отчёта, не вмешивалась в то, что принадлежит ему, соблюдая границы. Однако она так же понимала, что сделанное Михаэлисом — не просто прихоть демона, а именно создание той безопасности, которое им нужно для продолжения. И это осознание его молчаливой силы, способной сокрушать врагов, и всегда влекущая её саму, по-прежнему являлась для неё самим воплощением спокойствия.       Оттого она поднялась со своего места, когда демон уже заканчивал приготовление кофе. Встала у него за спиной, уткнувшись лицом в основание шеи и положив ладонь между лопатками. Чувствуя, как Андрас замер не от неожиданности, а от того, что понимает её жест. Без слов, но говорящий куда больше. Селина протянула другую руку вперёд, и её обхватила широкая ладонь, прижимая к своей груди. Геката выдохнула, отчего дыхание легло на ткань и задело оголённую кожу над воротником. Мужчина прикрыл глаза, в очередной раз убеждаясь: вот то самое присутствие и непредсказуемость, которое он снискал в вечности, что будет полна вот таких двусмысленных разговоров, где каждый слышал то, что на самом деле говорилось.

***