Глава 1. Осознание

Воздух пах смрадом и сыростью. Высокая влажность и почти полное отсутствие кислорода провоцировали головокружение. Стены были покрыты плесенью, гирляндой из паутины и россыпью насекомых. Из старой ржавой трубы медленно капала ледяная вода, словно набивая ритм. Кап. Кап, кап, кап. Одинокая лампочка, висящая в середине комнатушки, тревожно мелькала: её едва ли хватало, чтобы осветить небольшое подвальное помещение. — Отец, — голос сорвался на крик, затем снова перешел на шепот, — отец, — жалобно скулила девушка, не находящая отклика в жалких попытках докричаться. «Отец, отец, отец» — повторял женский голос, словно мантру. Но никто не слышал. Существо в девичьем обличье шмыгнуло носом, растирая по лицу дорожки из слез. Взгляд упал на руки: все они были в синяках, ссадинах, кровоподтёках. Пятна на шее, оставленные железными кандалами, переливались красно-фиолетовым, уходя в желто-зеленый. Вскрик застрял в горле. Она метнулась прочь, пока цепь не врезалась в шею, не дав сделать и шага. В прогнившем деревянном ведре вода была чёрной. И там, в дрожащей, грязной глади, плавало чужое отражение. Сведённые в гримасу черты, синяки, грязь. Дрожащими пальцами она коснулась мутной жижи, будто стараясь развеять кошмар. Это… это она? Мозг отказывался верить. Но глаза не лгали. В отражении безошибочно угадывалась она. Одри. — Нет, — девушка всхлипнула, закрыв лицо руками, — нет!!! — женский силуэт ужаснулся увиденной картине и отпрянул в угол комнаты, чувствуя, как кандалы с новой силой впиваются в шею.

***

Одри вырвало из сна. Холодная испарина пристала к спине, а сердце неугомонно тряслось, как будто девушку выдернули из стуженой воды. На автомате рука потянулась к прикроватному столику — к стакану, всегда стоявшему на одном месте. Несколькими жадными глотками она опрокинула в себя воду. Жидкость, не попадая в рот, стекала по подбородку, капала на постель, оставляя за собой холодные мокрые кляксы. Девушка отставила стакан в сторону, едва не обронив его на поверхность пола. Было раннее утро, рассвет только начинал окутывать своими нежными солнечными лучами осенний город — впрочем, Одри это мало волновало. В агентстве стояла гробовая тишина. Казалось, никому не было дела до девушки с её кошмарами. Молодой психиатр села на постель. Выровняв спину, потянулась: боль пронзила нерв где-то в области ребер. И тут же каждая мышца в теле неприятно отозвалась, напомнив о беспорядочной дрожи и липком поту, приставшем к коже. Во рту, несмотря на только что осушенный стакан воды, саднило. По коже пробегали тысячи мурашек, липкий пот пристал к коже. От этого ощущения, казалось, просто невозможно отмыться, и все же девушка уже по привычке решила принять душ, иллюзорно питая надежду прийти в тонус. Горячая вода смыла пот, но не беспокойство. К завтраку, однако, физическое состояние стало заметно лучше — последствия кошмара начали отпускать измученное тело, но голову все еще посещали назойливые мысли: воспоминания из детства терзали, а сновидение, что явилось минувшей ночью, подкидывало еще больше вопросов. Ответ был очевиден: в кошмаре она видела саму себя. Не размытый образ, а ту самую девочку из подвала, чьи раны никогда не зажили. Пусть наяву она не была пленницей в цепях, но разве это меняло суть? Ей было уготовлено психологическое насилие не хуже. Одри взращивал пастор секты, как маленького теленочка, с одной лишь целью — в нужный момент разделать на стейк. Теперь эти старые раны кровоточили с новой силой, а профессиональные знания оказались бесполезными, когда дело коснулось личной истории. Самостоятельно справиться уже не получалось. В голове всплыло лишь одно имя: Малек Синнер. Возможно, только он знал, что с этим делать. «Какой же из меня специалист, если я себе помочь не в силах?» «Да нет, у каждого человека есть проблемы. Моя профессия не лишает меня чувств и страхов, не делает роботом» «А что, если я могу навредить? Сделать клиническую ситуацию пациента еще хуже?» «Быть может, правильно, что меня однажды уже лишили лицензии?» Часы за переживаниями летели незаметно. Отказавшись от совместного ужина с астрейцами и похода в бар с Давидом, Одри пыталась сконцентрироваться на чтении незамысловатого романа, но все время проваливалась в насущные проблемы. Внутренний монолог раздвоился, бесцеремонно перебивая самого себя. Одна мысль находила противоречие в абсолютно другом умозаключении: сама же Одри уже ни в чем не была уверена, как и в собственной адекватности. Девушка старалась не впадать в истерику, но тревога душила: липкими клешнями сдавливала шею, рвала легкие, раздирала горло. По конечностям пробегали мурашки, руки и ноги были ледяными: согреть их не могли ни носки, ни теплое пуховое одеяло. Утром следующего дня Одри всё же проиграла внутреннюю борьбу — заледеневшие пальцы неуверенно набирали Малека Синнера. Мысль о нем, кажется, была единственной вещью, которая на позволяла Одри разрыдаться где-то в углу. Она помнила, что Синнер был исключительно профессиональным человеком. И это… почему-то заставляло верить ему? Малека можно было уважать, по меньшей мере, за отсутствие предвзятости в отношении кого-либо — он не стеснялся говорить честно. «Черт, я и правда это делаю? С другой стороны, он и сам говорил, что «не боится запачкаться»…» Но был и ещё один весомый аргумент: непродолжительное общение после возвращения лицензии. Малек, впрочем, не скрывал свою заинтересованность личностью Одри. Значит, кто, как не он, мог ей помочь? К тому же, только ли кошмары детства тревожили её? В телефоне раздались тревожные гудки, в правильности которых Одри стала увереннее чуть больше, чем минутой назад. — Доброе утро, Одри, — бархатный голос донесся из телефонной трубки, а решительность девушки вдруг мигом испарилась. — Чем могу быть полезен в столь ранний час? Решив обратиться за помощью, Одри и правда не заметила, что на часах едва ли пробило 7 утра. Казалось, выжди она еще хоть два часа — точно бы передумала. Почувствовав смятение девушки, Малек поспешил добавить: — Хотя, конечно, Одри, для тебя я свободен в любое время. Какая честь слушать столь талантливую студентку, — было слышно, как он безобидно хмыкнул, а Одри почти представила, как один уголок губ Малека медленно пополз вверх, создавая фирменную профессорскую ухмылку. Следом, Одри уверена, его лицо снова примет безучастный вид, а руки сцепятся в замок или займут привычное место в карманах элегантного костюма. Сердце пропустило удар. Лихорадочное волнение захватило девушку. Пожалуй, даже сильнее, чем в студенческие годы. Неловкость, внезапно накатившая на молодого психиатра, предательски сдавила горло. Быть может, краску на щеках вызвали воспоминания о безобидных высказываниях Малека, сквозивших уверенным спокойствием и тихим вызовом. «Интересно, а если бы мы всё-таки заперли кабинет для более близкого знакомства? Стоп, почему я об этом вспомнила?! Тогда, в кабинете, он ведь просто пошутил… да чёрт с ним!» Одри нервно закусила губу, удивившись непристойной идее, вдруг всплывшей у нее в мыслях. Возможно, девушка зарделась, вспоминая записку, оставленную в букете, шедшем в чудесной комплектации с новенькой лицензией. Но кто знает, что смутило молодого психиатра. Откашлявшись, Одри все же смогла промолвить: — Кхм, доброе утро, Малек, — понимая, что ожидание затянулось, Одри затараторила, — я звоню по личному вопросу. В общем, мне нужен ты… как психиатр. Я совсем не справляюсь с тревогой… Только ты… Голос вдруг предательски дрогнул. Губами Одри начала хватать воздух, но звуки никак не складывались в слова, а слова в предложения. Фраза так и осталась незаконченной. Впрочем, профессору это не помешало уловить основную мысль. Внутренне девушка сгорала от стыда. Столько лет опыта, сотни выслушанных клиентов за плечами — и минутный диалог с профессором Синнером будто перечеркнул те годы в профессии. Проклятые назойливые мысли просто не поддавались контролю! И пока она нервно сжимала пуховое одеяло, еще не успев вырваться из плена уютной постели, Малек более, чем адекватно и буднично отреагировал на её просьбу, будто бы знал, что однажды Одри все же обратится к нему с подобным запросом: — Мм, хорошо. Приезжай ко мне в клинику в 3. Я закончу с одним делом и приму тебя. Не дождавшись какого-либо ответа, Синнер повесил трубку. Он не спросил ничего. Ровным счетом ничем профессор не поинтересовался и не уточнил, словно ему итак все было предельно ясно. Одри прижала телефон к груди и неморгающим взглядом уставилась в стену. В голову по инерции прокралось решение — душ. Только он мог избавить ее от липких следов стыда и неловкого разговора. За горьким кофе Одри старалась представить предстоящую терапию — и не могла. Казалось, чтобы предугадать замысел профессора, необходимо думать, как Малек Синнер. Одри чрезмерно устала от анализа, а на рефлексию силы были исчерпаны ещё минувшей ночью. Быть может, сейчас единственной действенной терапией могла стать непредсказуемость чьего-то нестандартного мышления? Сомнений не оставалось. Малек Синнер не просто найдет антидот. Он сам им был. Одри охватила странная эйфория. Её тревога никуда не исчезла, но окрасилась в оттенки предвкушения, будто бы сознание игнорировало мысль о предстоящем психологическом сеансе, подменив его куда более симпатичным: «свидание с привлекательным, умным мужчиной». Девушка торопливо перебирала наряды, прихваченные в агентство. Она остановилась на классическом черном платье-футляре, посчитав его наиболее подходящим. Чтобы наряд не пестрил вульгарностью, Одри лаконично повязала на шею шелковый платок, который отвлекал внимание от обнаженных плечей и небольшого, но красноречивого декольте. Рассматривая, как капли дождя неспешно стекали по стеклу автомобиля, Одри нервно кусала губы и теребила платок, словно он мог хоть как-то помочь снять напряжение. Кажется, лишь на одну секунду девушка забыла, что едет на сеанс к психиатру, а не на свидание к очаровательному мужчине. Впрочем, только этические нормы мешали им совместить приятное с полезным. Клиника Синнера была весьма стильным местом — владелец угадывался даже в черных прожилках мраморной плитки, словно лично отобранной профессором. Оказавшись здесь, посетитель бы и не подумал, что в кабинетах лечат души, а не рассматривают произведения искусства. Вскоре Одри оказалась в его кабинете — таком же просторном и безупречном, как и весь интерьер клиники. Малек предложил выпить, на что получил отрицательный ответ — Одри слишком нервничала. Казалось, что даже от капли жидкости её желудок вывернет наружу все содержимое. Мужчина лишь безразлично пожал плечами, а его жест буквально говорил сам за себя: не хочешь — как хочешь. Далее они переместились в удобные кресла. Сев друг напротив друга, Синнер вооружился блокнотом и черной ручкой, напоминающей настоящее перо драматурга, на которой красовалась фамилия самого профессора. «Самовлюбленный нарцисс» — Итак, Одри, — его неспешный внимательный взгляд упал на девушку, которая всеми силами старалась держать лицо. Но это не помогло. От взгляда опытного психиатра не ускользнуло, как она время от времени потирала вспотевшие ладошки (вот только молодой девушки или тревожной пациентки?), как намеренно не скрещивала руки, подавляя инстинктивное желание закрыться от пронзительного взора профессора, как вечно ерзала, с концами выдавая собственную тревогу. — Что конкретно привело тебя ко мне? И приводит всегда. Так или иначе. Малек ни на секунду не сводил своего пристального пытливого взгляда с Одри. В его глазах сквозил холодный профессионализм, в её же читались — тревога и… предвкушение? — Мои кошмары. С того момента, как я начала работать в Астреи, мои сновидения стали ужасны, — взгляд Одри скользнул вниз, к груди Малека, которая вздымалась при каждом вдохе и опускалась при каждом таком же размеренном выдохе. Периодически Синнер делал пометки, а Одри увлеклась размышлениями, какой же портрет она составляла, как пациент. Малек Синнер фиксировал рассеянное внимание своей пациентки и думал, чем оно могло быть спровоцировано. Инфантильность не была свойственна обычно собранной девушке, которую он знал, да и желание прийти на сеанс словно скрывало за собой двойную выгоду. Мужчина вдруг подумал, что не кошмары вводят в тревогу бедную Одри, хотя, конечно, и те, и другие откуда-то брали начало, но спусковой крючок крылся в чем-то другом… Безусловно, детство в секте оставило на девушке свой отпечаток, но либо прежде молодой психиатр с этим лучше справлялась, либо терапия лишь повод. И отчего-то новоиспеченный лечащий врач больше склонялся ко второму варианту. — Чем же ужасны эти сновидения, Одри? — Малек всматривался в голубые глаза девушки, словно в них были скрыты ответы на все вопросы. Затуманенный взгляд с белой поволокой говорил сам за себя. — Они связаны с моим детством. Я же… росла в секте. Мой отец был ужасным, фанатичным человеком. Ранее я затрагивала эту тему, но не этого… — следующее слово Одри выплюнула, точно оно горечью разъедало ее язык, — персонажа. «Отец, как я и думал, — это ключевая фигура её недуга… в том случае, если недуг действительно есть» — Малек безостановочно вёл внутренний анализ. Он знал, что для каждого пациента свой подход — подобрав верный ключик, Синнер может повлиять на поведенческие реакции Одри, хоть в корне их и нельзя изменить, однако вполне реально избавить девушку от страхов, которыми бессовестно запугивало подсознание через сновидения. Нужно лишь не бояться посмотреть своим кошмарам в лицо. Обжечься, чтобы понять: не так уж это было и страшно. С каждой фразой ещё только начавший сеанс становился для Одри все дискомфортнее. Пальцы вжимались в кресло, костяшки белели, дыхание учащалось. На секунду девушка даже пожалела, что намеренно расчесала старую рану. Хотя, возможно, тревогу вызывала уже новая царапина… — Одри, — отчеканил Малек, — расслабься. Дыши, — рука Синнера невесомо накрыла изящную ладонь Одри. Девушка дернулась от неожиданного касания и сглотнула ком, появившейся в горле. Ладошка молодого психиатра была предательски холодной, как у лягушки. — Одри, что ты чувствуешь? — Я… Мне… — взгляд Одри цеплялся за Малека, ища в нем спасение. Её глаза нервно бегали из стороны в сторону. По правде говоря, Одри и сама не была уверена… В чем? В чем была причина ее дрожи? — Мне просто трудно говорить о моем недавнем сне, — обреченно выдохнула Одри, и ответ её звучал, как жалкое оправдание. Малек Синнер с почти сладострастным упоением принял эту ложь. Он беспечно разжал пальцы, выпуская женскую ладонь из своей крепкой мужской руки, возвращаясь к записям. Профессор улыбнулся и со всем актерским мастерством, каким он только обладал, продолжил: — Одри, — сердце девушки вновь предательски пропускало удар, — о чем был ваш кошмар? — Синнер ловко перепрыгивал с «ты» на «вы», меняя роли между внимательным психиатром и заинтересованным мужчиной. — Я была мученицей на цепи, а отец… он был моим мучителем. — Испытывала ли ты подобный опыт в жизни? — несколько встревоженно произнес Малек, стараясь скрыть проскользнувшие нотки беспокойства в его голосе. «А вдруг и правда испытывала?» — он нервно сглотнул, подобно Одри мгновение назад, и снова принял безучастный вид. — Нет. Нечто происходило с другой девушкой. Он едва заметно выдохнул, старательно скрывая облегчение. Синнер откашлялся, возвращая голосу уверенный тембр, и уточнил: — Это с ней делал твой отец? — Да, — честно ответила Одри, по-настоящему чувствуя, как тревога подкрадывалась к ней, липкими лапами хватая за ноги, проникая под одежду, охватывая все тело в плотный кокон. Одри, к большому сожалению, не играла. Каждый раз разговор об отце причинял ей немыслимую боль, будто острой щёткой кто-то безжалостно скрёб по нервам в тщетных попытках вырвать воспоминания из кожи. Девушке снова и снова приходилось переживать неприятные воспоминания, чтобы навсегда устранить корень зла. В детстве Одри еще не знала, но верила, что где-то там есть счастливые семьи, где отцы искренне любят своих детей, где матери весело проводят время с родными на выходных, а потом смотрят глупые комедии со своими мужьями и детьми, заливисто смеясь, а не выживают, не прячутся, не плачут. В подростковые годы Одри поняла, что это — её реальность. Серая, вязкая, неизбежная. Захочешь сломать устои — сгинешь в подвале. Этот страх никуда не делся… Одри до сих пор боялась не соответствовать. Боялась не быть одобренной. Боялась быть. Страх — друг тревоги, а тревога стала верной спутницей Одри. И даже сейчас, на сеансе, Одри боялась открыться Малеку, поскольку её почему-то крайне пугала мысль о том, что он увидит ее уязвимость. Узнает о том, что эта уязвимость есть, а потом будет манипулировать. Совсем, как это делал отец. Конечно, Одри понимала, что Малек Синнер в любом случае не станет за что бы то ни было её осуждать, а обо всех проблемах ему было уже итак известно, потому что профессор читал девушку, как открытую книгу. Немаловажно, что личному кодексу Синнера было чуждо понятие «осуждения». Мужчина был примером толерантности, и даже открыто заявлял, что принимает Одри со всеми ее пороками, какими бы ужасными, по мнению девушки, они не были. И все же тяжело было задушить беспокойство, что всегда фоном отравляло радость в душе девушки. Мужчина оценивающим взглядом окинул свою «пациентку» и зафиксировал, в каком оцепенении она была — этого эффекта показалось достаточно для первого сеанса: копать глубже было бы просто небезопасно для её психики. — На сегодня все, — холодно заключил он, закрывая блокнот. — Я напишу тебе насчет следующей встречи. Уверен, мы сможем избежать медикаментозного лечения. Оно здесь ни к чему, Одри, я даже так скажу. Вижу, в тебе есть силы справиться с этим самостоятельно. Спускайся вниз, мой водитель отвезет тебя обратно в «Астрею». «Ты сильная девочка» — осело на языке мужчины, но так и не сорвалось с уст. Рано. Одри коротко кивнула. Поднявшись с кресла на ватных, негнущихся ногах, она вяло поплелась к выходу, не видя ничего перед собой. Малеку Синнеру хватило короткого сеанса, чтобы повлиять на Одри. Впрочем, неудивительно, ведь дело было вовсе не в методике, а в самом профессоре. Одного Синнера хватало, чтобы заинтриговать, взволновать, а затем успокоить. В агентство Одри вернулась абсолютно обессиленной. Вновь отказалась от ужина, смыла остатки дня и своих откровений в горячей ванне с пеной и провалилась в сон. На следующий день, к счастью, Микаэль не придумал никаких поручений для оценщицы. Этот день Одри ознаменовала выходным. Она постаралась соблюдать рекомендации, которые Малек любезно выслал в личные сообщения, однако, по правде говоря, это была лишь формальность. О том, как не бояться деперсонализации и дереализации, дышать по квадрату и избегать эмоциональных состояний перед сном, чтобы не провоцировать кошмары, Одри и сама знала. Помощь Малека заключалась в умении слушать и задавать пугающе правильные вопросы. Одри боялась осуждения, однако только Синнеру она могла довериться, всегда возвращаясь к мысли: Малек в принципе никого не осуждает. Грех, в мироздании Синнера, — неотъемлемая составляющая любого организма. У профессора не существовало деления на плохое и хорошее. В какой-то степени, Малек и сам был грехом… Одри сидела в огромной гостиной. Часы тикали, отмечая на циферблате каждую секунду. Этот монотонный звук погружал в транс. За окном снова лил дождь. Ливень так органично вписывался в повседневную жизнь молодого психиатра — непогода с точностью описывала душевное состояние Одри. Девушка посильнее укуталась в одеяло. В агентстве было невыносимо холодно, как будто огромное поместье и вовсе не отапливали. Это было странно. Озябшими пальцами правой руки Одри держала чашку с недопитым какао, а левой рукой лениво перелистывала бессмысленный глянцевый журнал десятилетней давности. «Какая-то несуразица, — хмыкнула Одри, — не припомню, чтобы кто-то из этих четырех взрослых парней интересовался, какие аксессуары для блондинок актуальны в этом сезоне, — новая мысль рассмешила девушку, на секунду позабывшей о подавленном состоянии, — не Микаэль же этим любопытствует?» И если сутками ранее Одри заботили по большей части ее кошмары, то к вечеру следующего дня мысли молодого психиатра занял ее более опытный коллега. Если только не предположить, что девушка не занималась самообманом, и Синнер её голову вообще покидал. «Почему он не пишет? — девушка чувствовала себя донельзя гадко. — Веду себя, как маленькая девчонка!» — щемящее чувство стискивало грудь. Одри захватила необъяснимая тоска. Она жаждала новой встречи с Малеком, жаждала вновь скрываться от его пытливого взгляда, жаждала делиться всем, что было скрыто и лежало на поверхности. Жаждала быть разоблаченной. Пускай отец и изуродовал душу маленькой Одри, но не сломал её. С частью проблем девушка уже и сама давно справилась… Но сейчас же сердце её терзал профессор. Он был подобен запретному плоду, который хотелось вкусить. В какой-то степени, Одри признавалась себе: не только терапия привела её в руки опытного психиатра, но и личный мотив. Неведомая сила тянула Одри к нему. «Черт бы меня побрал, — бесконечно крутилось в голове Одри, — нет, черт бы побрал этого безупречного Малека Синнера!» С чувством невероятной злости на саму себя Одри легла спать, так и не дождавшись сообщения от её психиатра. Девушка сердилась, что человек, выслушавший её по долгу профессии, вызвал столько эмоций; те, в свою очередь, постепенно формировались в чувства, овладевая молодым психиатром все стремительнее. Одри считала себя легкомысленной студенткой, которая пытается добиться расположения притягательного профессора, как нелюбимая дочь старается заслужить любовь эмоционально холодного отца. Это пугало и казалось настоящим наваждением! Молодой психиатр собирала в голове портрет Синнера, совсем как это делал он на недавнем сеансе: она прокручивала в голове каждый его взгляд, каждую ухмылку, каждое прикосновение, всему старалась найти волнующее объяснение и придать особенное значение, но это не приносило никаких плодов. Вот только Одри и не задумывалась, что все эти дешевые драмы были ни к чему. Малек уже давно был заинтересован ее нескромной персоной, иначе бы попросту не стал тратить время на это ребятчество, каким посчитал её причину обратиться. Конечно же, Синнер нисколько не обесценивал проблемы Одри, которые действительно могли возникнуть и, собственно, возникли последствием детства в специфической среде, но он также видел в девушке не беззащитного ребенка, а дельного специалиста. И всё же поболтать с этой прекрасной особой час другой было сплошным удовольствием. Особенно мужчине нравилось наблюдать, как в Одри борется её закоренелое «правильное» с таким порочным, а оттого не менее желанным, «неправильным». И он давал ей время поиграть в эту ролевую игру с пациенткой и лечащим врачом. Утром следующего дня Одри снова стало хуже. Девушка посчитала это отличным поводом, чтобы самостоятельно назначить встречу Малеку, пускай на этот раз мужчина и был отчасти виноват в дурном состоянии Одри… или не отчасти? — Доброе утро. Малек, ты не написал мне вчера. Мне снова не по себе. Когда у нас следующий сеанс? — Одри, доброе утро. Как кстати! Сегодня мне как раз нужно заехать к вашему начальнику по одному делу. Я заберу тебя. Будь готова все также к трем. «Нетерпеливая Одри…» — подумал Синнер, заблокировав экран телефона.