Глава 2. Антидот

Сборы на психологический сеанс вновь окрыляли парадоксально хорошим настроением — особенно, когда речь шла о терапии. В какой-то момент, девушка начала извлекать из терапевтических приёмов огромную выгоду: наконец-то она могла поделиться тревогами, будучи уверенной, что её поймут. Осталось лишь разобраться в причине ликования: возможность исцелиться от страхов или радость от внимания пытливых голубых глаз? На выбор наряда ушло с полчаса. Одри перерыла весь шкаф, прежде чем смогла выбрать наряд. Все либо не подходило случаю, либо было слишком ханжеским, либо наоборот — недвусмысленно намекающим. В конечном итоге, Одри отдала предпочтение кожаному приталенному платью с декольте в ее любимом черном цвете. Наряд украшали массивные золотые пуговицы, а в тон им девушкой были подобраны золотые серёжки в форме капелек и классические черные лодочки на высоком каблуке. Завершающим штрихом стало длинное черное пальто, которое укутывало своим теплом и приятным восточным ароматом. Выйдя в сад Астреи, Одри решила перевести дух. Как и в прошлый раз, она нервничала, но беспокойство вызывали не вопросы или методы лечения Синнера — скорее, трепет провоцировал он сам. Одри привлекала сдержанность мужчины, непоколебимость его взглядов, уверенность, выверенная в каждом действии. Мистер Синнер был вынужден провести деловую беседу с Микаэлем дольше, чем планировал, но уже совсем скоро, к радости Одри, освободился. Девушка оказалась в салоне автомобиля Малека: ее обволок привычный аромат дорогого парфюма, в нотах которого угадывался древесный сандал, пряный бергамот и сладкая дурманящая ваниль в дуэте с дразнящим запахом вишневых сигарет марки «Chapman». — Как спалось тебе сегодня, Одри? — хватаясь за ручник, Малек случайно зацепил обнаженную девичью ногу, которую в этом месте мини-платье не прикрывало. Прикосновение с жаром растеклось по коже. Сам же профессор не придал этому жесту никакого значения. Он не сводил внимания с машины, создавая иллюзию всепоглощённости вождением. Намеренность его прикосновения выдавали только уголки губ, которые то медленно ползли вверх, то резко опускались, не давая определить наверняка ни единую эмоцию. Синнер вел себя точно мальчишка, воплотивший в жизнь небольшую шалость. Но почему-то Одри решила поддержать игру. Её нисколько не смутило небольшое нарушение Малеком её личного пространства. Хотя Одри не смутило бы и большое… — Мне снился ты, Малек. — Вот как? — с наигранным удивлением поинтересовался Синнер, будто бы зная, что Одри ответит таким образом. — Да. — И что же это было за сновидение? Молодой психиатор крепко призадумалась, делая вид, словно она вспоминала сон, но Малек же безошибочно определил в этом изворотливость — попытку выдать только что придуманный вымысел за сон, приснившийся минувшей ночью. О да, Синнер видел её насквозь. — Представляешь, — Одри заглянула в его голубые глаза и замерла: в них впервые купался неподдельный интерес, градус которого был близок к безумной одержимости, — ты вел себя непристойно. Ты… проводя осмотр, ты не упускал возможности, прикоснуться ко мне. Малек игриво перебил Одри, когда машина остановилась на светофоре: — Позволь уточнить, — рука Синнера мимолетом коснулась острого овала лица Одри, заставляя ее развернуться в сторону профессора; тело снова пробил озноб, когда их лица оказались столь неприлично близко, — во сне я позволял себе лишнего? — Нет, — завороженная тембром речи и пристальным вниманием Малека, полушепотом произнесла Одри. — Что ж, — словно потеряв всякий интерес к этой беседе, он расцепил кончики пальцев, вновь переводя внимание на дорогу, — тогда это совсем на меня не похоже. Воздух наэлектризовался. Малек дурманил мощнее афродизиака. Синнер умело играл на струнах девичьей души, искушал собой, точно Змей. Машина резко тронулась, ветер пронизал салон, подхватывая крупные кудри из прически девушки. Порыв ветра обжег лицо осенней свежестью, но низ живота стянуло в тугой сладкий узел — Одри уже успела представить, где и как Малек все же позволил себе лишнего. И эта мысль ей жуть, как понравилась. До кабинета добрались в красноречивом молчании. Малека до глубины души позабавило, как столь безобидный разговор смутил хитрую Одри, минуту назад флиртующую без зазрения совести. Её взгляд метался от его глаз к полу, пальцы робко тянулись к вырезу, стараясь скрыть декольте. Одри уже пожалела о выборе платья — жест сконфуженности был слишком очевиден. «А зря, неплохое платьице, Одри» — заключил Малек и самодовольно улыбнулся, проворачивая ключ в замочной скважине. — Присаживайся, Одри, — движения девушки стали хаотичными, рассеянными: в полусне она опустилась в кресло, её тело безвольно обмякло. — Сегодня мы опробуем гипноз. Гипноз. Одри уже представила эту пугающую картину, как все бессознательное неконтролируемо уходит во владение непредсказуемого гения психиатрии. Она нервно сглотнула, стараясь вернуть былую уверенность, но попытки провалились с треском. — Ложись на кушетку, — Одри проследовала к назначенному месту, точно покорная лань. На негнущихся онемевших ногах она устроилась на кушетке под пристальным взглядом профессора. — Сейчас ты будешь смотреть мне в глаза. Не отвлекайся ни на что, — по телу прошелся разряд, странное предвкушение горечью осело на кончике языка. Его необычайно спокойная уверенная аура обволакивала Одри, растворяя в себе каждую напряженную мышцу. Дурманящий голос просачивался на задворки сознания, беря контроль над разумом. Профессор гипнотизировал и подводил к самым любопытным умозаключениям, однако сопротивляться этому порыву девушка уже не хотела. Сама суть Одри — её тело и душа — жаждала этого обнажения, этой правды, этого признания потаённых страхов и желаний. — Где ты Одри? — В парке. — С кем? Что тебя окружает? — Я с отцом. Перед нами озеро. Утки. И почти совсем нет людей. Вдалеке я слышу голос девочки. Она смеётся, играет со своим папой. Мы часто гуляли в этом парке, но не играли, конечно… Отец читал мне проповеди. Пазл сложился. Именно отец сделал Одри заложницей образа нелюбимой дочери, жаждущей найти в другом мужчине замену отца. Такой исход, впрочем, был закономерным итогом детства с деспотом. Однако профессор отмечал: Одри необходимо понять, что она уже не маленькая девочка, что отец больше не имеет над ней власти, как и никто другой. Отныне Одри вправе распоряжаться своей жизнью так, как ей захочется, невзирая на общественное мнение, собственные страхи, чужие желания, будь то прихоти самого Малека или астрейцев, предрассудки и прочую ересь, которую ей навязывает никогда не замолкающая тревога. Девушка даже не подозревала, что на самом деле она была гораздо ближе к решению своей проблемы, чем кажется. Ведь ее смелость — уже не покорность овечки, которую ведут на убой, а, значит, она давно перестала ей быть. — Что делает твой отец, Одри? — она бессознательно ухватилась за кончики его пальцев. Беспокойство нарастало с каждой секундой, вынуждая девушку искать поддержку извне. И на этот счет у Малека тоже были свои гипотезы: Одри хотела быть ближе к нему или взрастила внутри себя недостаточно прочную опору? — Отец… он гладит меня по спине. Вдруг Синнеру пришла рискованная идея — он решил спроецировать воспоминание Одри в реальность. Мужчина невесомо накрыл её плечо своей ладонью с почти призрачной нежностью, затем его пальцы больно сдавили кожу, стиснули её в стальной хватке, пресекая любую попытку вырваться. Через эту игру на контрастность Одри ощутила глупую, точно насмехающуюся, иронию, которая случилась с ней наяву. Девушке словно грубо ткнули носом в то, каким её отец должен был быть — мягким и заботливым, и каким он был на самом деле — авторитарным и жестоким. Синнер грубо вёл верх и вниз по напряженному плечу, чувствуя, как каждая мышца сжималась под его пальцами. Омерзение, сковавшее тело Одри, было почти осязаемым. — Но… но это поглаживание… оно не отеческое. Отец хочет подчинить мою волю. Сделать меня хорошей… О нет… У отца твое лицо, Малек! Сознание ещё цеплялось за гипноз, но Одри начинала понимать, какую блестящую манипуляцию провернул с ней профессор. Девушка, будто по наитию, почувствовала, что ей жизненно необходимо пресечь бессовестное вторжение в личное пространство. Одри понимала, что этот жест был детально спланирован Синнером не ради забавы — Малек не стал бы беспричинно касаться её, тем самым вмешиваясь в уязвимую психику в состоянии гипноза. Девушка вцепилась в мужскую руку, с силой скинула ладонь с плеча, вложив всю ненависть, всю обиду и все презрение, которые годами теплила в своей душе. Если Малек задумал сыграть роль отца в этой театральной постановке, то пусть нелюбимый образ получит по заслугам. Малек хитро ухмыльнулся. Да. Одри и правда смогла. «Да, моя хорошая, ты все сделала правильно» На мгновение радость, охватившая мужчину, пробила маску профессионала, и Синнер испытал неподдельное восхищение. Это была искренняя гордость, которая выражалась во взгляде, больше не сквозившем безразличием, отстраненностью или надменностью. В глазах Малека теперь угадывалось почтение и благоговение. Синнер, однако, не сомневался в его молодой коллеге ни на секунду. Здравый смысл постепенно заявлял о себе, но гипноз все еще цеплялся за сознание, и происходящее проносилось мимо, точно в замедленной съёмке. Малеку же все стало предельно ясно: влюбленность. Конечно, Одри проецировала образ отца на своем притягательном лечащем враче, но Синнер находил в этом не проблему, а ключ к её решению. Отец был недугом Одри, а Малек мог стать ее антидотом. Профессор осторожно продолжил, а в голове пациентки, неожиданно для нее самой, пропал отец. На скамейке остался лишь одинокий силуэт девушки, смотревший в даль, с полным принятием и спокойствием в душе. — Как ты считаешь, Одри, я стараюсь сделать тебя хорошей? — Нет, — не колеблясь, ответила девушка, — ты позволяешь мне быть собой. Быть свободной, — уголки губ Одри дернулись вверх, сложившись в легкую улыбку. — По твоему мнению, ты не можешь быть полноценной личностью без одобрения значимой мужской фигуры? Вопрос повис в воздухе, и Синнер поймал себя на азартном ожидании — ему было прелюбопытно услышать ответ на этот вопрос. Профессор, несомненно, считал девушку умной, однако далеко заблудившейся в собственных страхах и ограничениях. Одри таила в себе внутреннюю силу, которую оставалось лишь разбудить, чтобы испробовать, чтобы найти применение, не боясь последствий. — Могу. — Но хочешь ли ты этого? — Я хочу быть любимой. — Полюби себя, Одри. Любовь не ищут вовне — она всегда есть в самом человеке. Всю жизнь Одри бежала от самой себя. Бежала за образом отца, что должен был её признать, принять, полюбить. Но он не сделал этого. Отец любил не Одри, а ту идеологию, что старался с пеленок в нее вложить. Девушка ощущала пустоту, словно почвы не было под ногами, словно никогда не существовало плеча, на которое бы можно было опереться, словно каждое действие оценивали строгие незримые судьи, а о промахах докладывали отцу. Одри сама себя наказывала — нелюбовью, неуважением. Сознание неспешно всплывало из глубины гипноза, и навстречу ему подступал мысленный хаос, стремительно охватывавший голову. — Пей, — Малек протянул стакан с жидкостью. Одри молча осушила его до дна. — Так ли стоит верить, что в стакане — вода? — поинтересовался Синнер, скрестив руки перед грудью. Кажется, происходящее его очень забавляло. — Смысл тебе меня травить, Малек? Думаю, если бы стояла цель от меня избавиться — ты бы сделал это менее тривиальным способом. — Ты права, — довольно хмыкнул мужчина. «Моя проницательная Одри. Как же ты хорошо меня знаешь» Каблук Одри случайно зацепил ногу Малека. В этом жесте и правда не скрывалось намека — девушка чувствовала себя слишком измотанной для игр. Но, к удивлению Одри, свободной рукой Малек ухватился за заостренный нос туфли, с легкостью скинул ее с изящной ноги, ласково погладил щиколотку, заходя пальцами на голень. Одри завороженно наблюдала за неожиданными нежностями со стороны ранее безразличного Синнера, и не понимала, как ей реагировать. Лучшей стратегией она определила полное доверие процессу. Было интересно увидеть, куда приведет её безудержное любопытство. — Так значит, ты мне веришь, Одри? Что бы ты сделала, если бы я всё-таки закрыл кабинет? Вспышкой напомнили о себе непристойные мысли, сопровождавшие Одри во время недавнего телефонного звонка. Взгляд девушки вдруг стал тяжелым, смешавшись с почти уличенным наваждением. Она сжала кулаки и, проследив за своим движением, следом их расслабила. Затем постаралась как можно более непринужденно ответить: — С интересом бы наблюдала, что придумает такой прелюбопытный человек, как ты, — сил на заигрывания почти не осталось, и Одри устало, но не без интереса, парировала Малеку. — Ты не боишься, что я полон неожиданностей? Как твой отец, Одри. Отец. Малек знал, на что давить, заодно проверяя, как гипноз отразился на его пациентке. Была ли фигура отца все еще триггером? — Наверняка, ты — приятных неожиданностей, но точно не он. Пусть. Ты просто не можешь быть хуже, чем он. Никто не может, Малек. Одри начала тихо всхлипывать, не справляясь с напряжением. Глаза покраснели, наливаясь жгучими слезами. Усталость сковала девушку в свой тесный кокон. В конце концов, Одри отпустила контроль, позволив нескольким одиноким слезинкам стечь вниз по фарфоровой коже, залегая в морщинах пухлых губ. Профессор Синнер с предельной точностью выявлял больные места, куда без зазрения совести давил, а затем с интересом психопата наблюдал за неподдельной реакцией вечно собранной коллеги. Однако в моменте девушка взяла себя в руки. Что-то внутри нее окончательно сломалось и словно не могло расстраивать так, как прежде. Все переживания вдруг перестали существовать, постепенно теряя значимость. Одри, сквозь слезы, слабо улыбнулась промелькнувшей мысли в её голове. Профессионал внутри нее вдруг оказался приятно удивлен: пазл за пазлом собиралась механика терапии Синнера. Нестандартная, спорная, но действенная. Такая, в какой нуждалась именно она, так сильно отличающаяся, но одновременно так сильно похожая на своего профессора. Наставника. Спасителя. Родственную душу. Катарсис. Он и был нужен Одри. Пришлось спуститься в самую темную яму, в свое эмоциональное дно, чтобы отыскать там себя. Затушить страхи и разжечь силу, что всегда была внутри нее. И держаться за эту силу, как за нить, которая не порвется и выведет из темноты. Малек Синнер знал — он был её антидотом. Эмоциональная встряска, устроенная профессором, должна была привести Одри к безусловной любви к самой себе. Однако спорный метод был выбран не из нарциссичной потребности самоутвердиться, а потому, что Малек был убежден — необходимы сильные, почти кризисные переживания, только тогда Одри распрощается с призраками прошлого. Мужчина видел её интересной, достойной. Он оценил Одри, когда она не побоялась обратиться за помощью, когда не отказалась от гипноза и позволила увидеть свои скрытые от всех людей страхи, когда честно ответила на неудобные вопросы, когда отшвырнула его ладонь, представляя на месте Синнера своего отца. Так умел не каждый, но девушка же свою смелость списывала на глупость, свою честность воспринимала за наивность, напрасно обесценивала сильного человека, который всегда был в ней. Этот синдром самозванца мешал в карьере, где каждое достижение Одри списывала на счастливое стечение обстоятельств, удачу, везение. — А вдруг я хуже него? Одри, почему ты мне веришь? Малек продолжал провоцировать, он пытался заставить Одри ненавидеть его. Оттолкнуть, убежать. Но девушка уперто молчала. Синнер использовал триггеры из снов, заставлял испытывать привычный стресс вперемешку с липким ужасом. Мужские руки кольцом обхватили шею Одри. Малек сдавливал её, видя, как девушка ртом хватала воздух, как быстро моргала, как ничего не могла сказать, ведь даже на грани асфиксии не спускала глаз с действий Синнера, напоминавших настоящий ритуал. — Одри, если бы там, на цепи, и вправду была ты, но твоим мучителем был я, какие эмоции ты бы испытывала? — Я бы ненавидела тебя, — прохрипела девушка, смотря мужчине прямо в глаза. Малек удовлетворительно и как-то хищно улыбнулся, отстранив руки от шеи девушки. Должно быть, он так никогда не восхищался Одри, как этим днём. Неозвученными остались несколько откровений, которые Одри вовремя придержала за белоснежными зубами, прикусив язык. «Ведь мои чувства, Малек, не дают тебе индульгенции на насилие, как моральное, так и физическое» Однако сейчас девушка не вырывалась. Происходящее воспринималось игрой. Более того, Одри уверяла саму себя, что Синнер не причинит ей зла. Будь иначе, она бы уже что-то предприняла. В этой девушке жила четкая уверенность, что зло профессор причинит из-за нее, но уж точно не ей. И черт, как же она была права. Синнер чувствовал, что Одри — мятежница, по своей сути. Она понимала, чего стоит, знала, как добиться задуманного, не мирилась с устоями. В секте она адаптировалась, но не покорилась. Необходимо лишь несильно — или сильно — нарушить личное пространство девушки, чтобы незамедлительно вызвать ответную реакцию. Внезапно глаза Малека встретились с удивленными Одри. Профессор крепко зафиксировал руки девушки, подняв их кверху, а его губы крепко впились в её, искусанные и чуть влажные от слез. Язык бесцеремонно проник в рот изумленной Одри, которая вдруг замерла и обмякла. Она не спешила отталкивать мужчину, но и не отвечала на поцелуй. Лишь невольно расслабила кисти рук, которые до сих пор оставались достаточно напряженными. Из уст Одри вылетел приглушенный стон. Случилось то, что девушка в тайне представляла уже некоторое время, но какой же отвратительно неподходящий момент выбрал Синнер. Одри углубила поцелуй, словно больше могло и не выдаться случая прикоснуться к таким желанным губам, прежде чем отпрянула и посмотрела на Малека опьяненным взглядом. Это было не совсем то, чего ждал Малек, но он определенно остался доволен. Ведь эта девушка в очередной раз приятно удивила. Казалось, что с ней вообще невозможно заскучать. — Синнер, ты с ума сошел? — искренне воскликнула Одри, не ожидая такого исхода напряженного гипноза. «Брось, Одри, как будто не ты каждую встречу желала поцеловать его в своих порочных фантазиях» — к назревавшему выяснению отношений с профессором норовил добавиться внутренний конфликт, который был Одри слишком хорошо знаком: правильное с неправильным чуть ли не каждый день сражалось в шатком мировоззрении девушки, а вести два спора одновременно физически не хватало сил. «Да, но не в такой момент же…» — молодой психиатр была готова ударить себя чем-то тяжелым, чтобы хотя бы на секунду отдохнуть от внутренних противоречий. — Одри, у тебя всегда есть время подумать. Вот и сейчас отправляйся домой и подумай: стоило ли так реагировать или это то, чего ты всегда хотела? В полном недоумении Одри едва не выскочила из кабинета, однако собрав остатки самообладания в кулак, смогла впервые бросить колкость: — О, профессор Синнер, о результатах вам сообщить на электронную почту? Лучшая защита — нападение, да, Одри? Бархатный смех разлился по кабинету. У котенка прорезались зубки, что решили вонзиться в руку, решившую его подкормить? — О, моя драгоценная, буду ждать. «Моя драгоценная? Малек, это что-то новое…» — Одри фыркнула, переполненная эмоциями, и с грохотом захлопнула массивную дверь, оставляя в помещении одинокий шлейф своего парфюма и до чертиков довольного Малека. Синнер знал, что она вернется, просто потому, что Одри нуждалась в нем. Но пока Малек и не подозревал, что теперь и он нуждался в ней.